Записки технотеолога в миру (31-40)

by technotheologist

-11. ~Технофилия и филомашинерия. «Машины — это друзья». Эту сен-симондонианскую максиму нужно понимать не в узком морально-регулятивном смысле — мол, машины не враги и не желают нам ничего дурного, — а в онтологическом: машины существуют в модусе дружбы, само бытие дружбы тесно связано с бытием машин (символом этой корреляции служит зодиакальный знак Водолея и его диспозитор, планета Уран). Поэтому, возможно, ещё более важным является обратное утверждение: друзья — это машины. Друг — это то, что продолжает работать даже тогда, когда этого друга больше нет или когда «отношения дружбы» разрушены. Настоящий друг всегда переживает себя, он живёт в нас — своими манерами, привычками, характерными фразами и жестами — не как статический образ, не как фотоснимок или даже кинофрагмент прошлого, а как собственная симуляция, способная к изменению и адекватным реакциям, словом, как нечто относительно самостоятельное. Мы всегда носим в себе наших друзей как маленькие надёжные машины, расширяющие поле нашего опыта и возвращающие нам весёлость.


8017. Презрение к учёным привил мне наш настоятель. С учёными, говорил он, нужно поступать, как пауки с мухами: поразить их какой-нибудь ерундой, дать отстояться, а потом за пару часов высосать. Но вы ведь всё равно читаете научные труды, возражал я, опираетесь на научные концепции… Ну и что, отвечал настоятель, не было бы науки — читали бы что-нибудь другое, мало, что ли, есть чего почитать; какая разница, из чего печь торт знания, этот торт всегда будет сладок. Ну а как же исследовательская честность учёных, не унимался я. Это честность рядового на допросе в плену: говорит, что знает, а знает он не очень много. Свободное исследование, продолжал настоятель, отличается от науки главным образом тем, что не отделяет себя от жизни: кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то исследует; вопрос о честности так же не ставится по отношению к свободному исследователю, как он не ставится по отношению к плачущему или смеющемуся. Ладно (я сделал вид, что согласился), но что мы будем делать с учёными после революции? Мы заставим их изучать цвета. Последнее было сказано, возможно, немного невпопад; я знал, что настоятеля сейчас больше всего занимает проблема цвета (и особенно метацвета, «цвета самого цвета»).


5778. ~Физика эволюции Метароссии. Физические (аэрогидродинамические, термодинамические, вулканологические…) модели бытия у пресократиков в своей совокупности значительно превосходят по эвристичности голую логическую схему диалектики. Так, диалектическое объяснение социальных изменений кумуляцией и снятием противоречий в случае образования Метароссии допустимо, но не достаточно. Гораздо лучше это событие описывается гидравлически — как процесс непрерывного просачивания, инфильтрации жидкости (анархия) в высокопористые, пемзоподобные породы (разлагающееся капиталистическое государство). В результате нарастающего увеличения скорости флюида (экспоненциальная пролиферация информационных средств, шизофреническое сопротивление низов) и снижения градиента напора (государственная коррупция, продолжающаяся капиталистическая детерриторизация) объём жидкости в какой-то момент сравнивается или превышает объём породы — образуется дисперсная система, коллоидный раствор. На первом этапе своего развития Метароссия представляет собой пульпу (равномерная смесь твёрдых частиц и жидкости), на втором пасту (густая кашеобразная масса) — системы, в которых дисперсионная среда твёрдая, а дисперсная фаза жидкая (старый Земной общественно-политический строй выступает основой для нового). Третьим этапом становления Метароссии является система из жидкой среды и жидкой фазы (гомогенизация общественно-политических миров), в которой рассеяны остатки от предыдущего этапа, — эмульсия и паста: это та самая «земля, где течет молоко и мёд». В дальнейшем дисперсная система всё больше усложняется — образуются новые агрегатные состояния, добавляются новые фазы, сосуществующие с прежними. Метароссия вспенивается, выпаривается, выгорает — становится взбитым кремом, дымом, пылью, туманом, газовым облаком. Разумеется, этот процесс невозможен без постепенного повышения температуры и давления — изобретения новых источников энергии, накапливания внутренних противоречий, принятия вызовов от внешнего мира (Земли и космоса). Звёзды — массивные скопления горячего газа и плазмы — являются, возможно, финальными, наиболее устойчивыми этапами подобной, происходившей миллиарды лет назад общественно-политической (технотеологической) эволюции.


1254. Какие семантические кульбиты совершают со временем некоторые слова! Так, в начале двадцатого века от рождества медиатора (по фиктивной хронологии Скалигера-Петавиуса) «богоискателями» называли секту русских религиозных философов, страдающих от «неутоленной духовной жажды». Сегодня «богоискателями», как правило, называют специальные устройства, предназначенные для детектирования богов в животных индивидах.

Межгалактический шиитский совет бдительно следит за транспортом богов в подконтрольных ему районах (т.е. на большей части обитаемой вселенной). Существует перечень богов, производство и распространение которых Советом строго запрещены (список I, регулярно обновляется Богонадзором). К запрещенным относится большинство богов, самозародившихся или искусственно синтезированных после инлибрации Аллаха (т.е. после Ночи Могущества, когда пророку Мухаммеду был ниспослан текст Корана). Есть списки богов, для которых сделаны некоторые послабления: это все боги политеистических пантеонов, имевшие хождение до ислама (индуистские, древнегреческие и пр.) (список II), и, само собой, авраамические боги иудеев и христиан (список III). В особый список (IV) вынесены прекурсоры богов — легендарные предки, пророки, «всенародно любимые диктаторы», «великие личности», «гении» и др. (хотя в отношении этого списка нам пока что неизвестны правоприменительные прецеденты).

Институт технотеологии находится под особым вниманием Совета. Наш отдел имеет разрешение от Богонадзора на синтез, ресинтез и семплирование каких (Аллаху) угодно богов, однако экспорт богов без санкции Совета жестоко карается. Все выходы и входы в институт оборудованы рамками досмотровых богоискателей. На каждом пропускном пункте хранится вспомогательная аппаратура: теоанализаторы — для оперативного установления состава богов, теоскопы — для «узрения» имён богов и пр. Раз в семестр все сотрудники отдела должны проходить клиническую теопатографию и собеседование у штатного исламского комиссара.

Я точно не знаю, как устроены все эти богоискатели и теоанализаторы, но общий принцип работы мне, конечно, понятен. Поскольку боги «пребывают» в трансцендентальной памяти, анализ богов по сути является анализом воспоминаний. Богоискатели сканируют воспоминания на предмет наличия устойчивых материальных зацеплений: бог всегда (частично или полностью) материализован в какой-то технике (например, технике обряда или молитвы) или техническом объекте в широком смысле (например, в храме, «земле обетованной» или «любой увиденной вещи» в случае фетишизма). Если найденная пара воспоминание-«материальный якорь» (технорелигиозный композит) не зарегистрирована в психопневмологической анкете (данные для этой анкеты постоянно собирают роботы-биографы) и имеет повышенную интенсивность (которая предположительно отличает технорелигиозный композит от обычных аффективных привязанностей), выполняется дополнительная проверка теоанализатором. Заключительный этап проверки — применение теоскопа. Но до теоскопии дело доходит редко, т. к. это крайне болезненная для индивида процедура: имя бога может сообщить только сам индивид и зачастую только под пытками (процедура теоскопии, собственно, представляет собой дозированную инъекцию панальгетика плюс обыкновенную диктофонную запись). Нужно добавить, что богоискатели, мягко говоря, несовершенны: кому-то из сотрудников ложноположительное срабатывание доставило массу неприятностей (вплоть до уменьшения индекса здоровья на 1000 пунктов или изгнания из коммунастыря), а кому-то ложноотрицательное срабатывание позволило успешно осуществить контрабанду новых богов.

При подозрении на формирование запрещённых религиозных представлений (конечное решение выносится машиной-такфиристом) индивид может быть задержан и помещён в специальный изолятор-медресе, где, милостью Аллаха, он проходит операцию таубы, очистки от куфра или ширка (процесс очистки может занять до полугода). Мы в нашем отделе с пониманием относимся к мерам, предпринимаемым Советом, поскольку это, по-видимому, единственное, что способно затормозить общекосмический регресс к ранним религиозным представлениям, удержать вселенную от развинчивания в фитну мракобесных предрассудков, диких людоедских обычаев и контрпродуктивных технологических ересей. «Всё завинчено, но может в любой момент развинтиться» — эта фраза, выгравированная арабской вязью на верхней части рамы досмотрового богоискателя, напоминает нам всем о безмерной заботе Аллаха, «Гарантирующего Безопасность», Аль-Мумина.


1872. «Как все видят сны, но не все об этом помнят, так и все видят своё будущее, но не все это замечают. Будущее представляется умственному взору в виде странных клякс, запутанных каракулей, разноцветных пучков: это карты предстоящего нам пути. Они мелькают на мгновение, когда мы закрываем глаза и мысленно сосредотачиваемся на том, что нас ждёт. Эти карты изменчивы, как само будущее, — сегодня они одни, завтра другие. Но если нам удастся запомнить их рисунок и в правильном масштабе отразить его на ось времени, мы получим точное понятие о нашем движении на определенном отрезке» (генерал Л.Д. Твёрдый, «Воспоминания»)


1001. Тут откуда-то издалека до Ани донёсся голос брата.
— Проспали, вставай! Пора в школу!
«Нет-нет, — подумала Аня, цепляясь за сон, — если всё действительно закончилось, то и это тоже. И идти в школу уже не нужно».
Она сделала над собой усилие, и голос брата затих.
Она обнаружила, что сидит в большой белой комнате, а вокруг неё разбросаны красные пластмассовые колечки и пирамидки. Всё здесь было липким, медленным и скучным.
«Мой дедушка — а какой он? Что я могу о нём рассказать?» — думала она, трогая колечки и пирамидки. Надо же было чем-то занять себя в этом странном месте. Она вспомнила старую чёрно-белую фотографию, на которой дедушка был ещё молодой, в форме матроса, он стоял на фоне больших кораблей и моря и улыбался. «Вот он такой», — подумала Аня и рассмеялась своей мысли. Ей стало хорошо и радостно, будто она сама матрос и впереди у неё большое увлекательное путешествие. Потом она вспомнила, что дедушка часто говорит о любви. Что самое интересное приключение — это любовь, но что любви нет. В этот момент Ане всегда становилось страшно и немножко грустно. И сейчас тоже стало. Она заметила, что кубики и пирамидки, которые она трогала, начали вдруг превращаться в маленьких красных змеек. Змейки были повсюду — на её белом платье, на туфельках, на пальчиках рук. Но испугаться она не успела. Потому что перед её мысленным взором возникла улыбка дедушки с той фотографии, и змейки сразу же сделались синими и как будто даже не змейками, а словно маленькими цветами — фиалками. Аня знала, что когда она вспоминает о чём-то любимом и приятном, мир сразу меняется. Правда, всё время забывала об этом. «Нужно наконец-то запомнить это, и тогда у меня всегда будет хорошее настроение», — подумала она. И следом: «А это идея!».
Аня мысленно сосредоточилась на образе дедушки. Сначала ничего не происходило, но потом комната вокруг неё стала подрагивать, таять, окрашиваться в разные цвета, и вот уже это была не комната, а… Аня не могла подобрать правильного слова для того, что теперь окружало её. Это было похоже на тысячи блёсток, белых, лазурных, зелёных. Она быстро двигалась сквозь эти блёстки и испытывала что-то вроде удивления и счастья. Где-то она видела эти блёстки. А, точно! Это было тем летом, когда папа держал её на руках, а потом вдруг отпустил, и она упала в тёплую солёную воду Чёрного моря. Да, вокруг неё было море. Но почему всё так странно? Почему она прорезает собой эти блёстки и сверху не видно неба, а только — бесконечная зелёная толща? Она сделала резкое движение нижним плавником и почувствовала, как какая-то сила тянет её вверх. Она не сразу поняла, что источником этой силы является она сама и что, по-разному используя эту силу, она может менять скорость и направление движения. Мыслей и слов у неё больше не было, только воспоминания. Они возникали в глухой пустоте, как если бы кто-то молча показывал ей фотокарточки. Особенно часто она почему-то видела на этих фотокарточках Петю.


3. Не лишним будет уведомить читателей метапрошлого, что всё, что здесь пишется, является комментарием к коду. Номер текстового фрагмента — это дескриптор пакета для сборки. Мы уже много веков не пишем тексты, которые не были бы (одновременно) программами. Язык, на котором написан этот код, называется Аннунциатой (точнее, Аннунциатой IV). Этот язык основан на абстракциях, взятых из цветной геометрии и из алгебры простора (простор – математическая структура, вообретённая в конце 15 века хиджры). Прототип Аннунциаты несколько веков назад был имплементирован святой Анной, покровительницей цвета и молчания (которая, по легенде, была не человеком, а рыбой, выловленной Махди в заброшенном источнике); впрочем, созвучность её имени и названия языка скорее случайное (как считается, на это название святую Анну вдохновила картина «Благовещение» кисти Фра Беато Анжелико). Разумеется, в текстах программ на Аннунциате далеко не все строчки кода (а иногда это не строчки, а диаграммы — раскрашенные логические полисимплексы размерности m) как-то прокомментированы; но, в целом, из имеющегося комментария всегда можно понять, что эта программа делает (поскольку, по нынешнему медиологическому канону, программы пишутся под комментарии, а не наоборот). Могут спросить: почему мы публикуем не весь листинг, а только комментарии? Дело в том, что в промышленной разработке давно уже перешли на использование метакомментаторов — скриптов, которые упаковывают код программы в комментарий к нему (получившееся на выходе называют метакомментарием). Эта упаковка осуществляется посредством соответствующего «окрашивания» текста на естественном языке — «цветного кодирования»; чем больше способность «цветного кода» перекрывать нижележащий текст, тем выше определяющая характеристика метакомментатора — укрывистость. Комментарий, который вы сейчас читаете, также является метакомментарием, и чтобы вычитать из него текст кода, нужен всего лишь какой-нибудь vanilla интерпретатор метакомментариев; обычно таким интепретатором являются (в соответствии с принципом «второе перед первым») следующие версии того языка, на котором написан код, запакованный в комментарии (в нашем случае это языки Аннунциата V, Аннунциата VI и т.д.). Замечу, что текст метакомментария окрашен не просто в цвета, а в метацвета, поэтому прочесть его можно даже на монохромной иконе (старые иконы, как известно, поддерживают метацвет). Существует предание, восходящее к пророку Верочке: тот, кто исполнит «цветной код» не видя его (либо «лишь только видя», но «не разумея»), спасётся.


10294. После легендарного лета 2018 года (так я для краткости называю период своих архивных исследований знаменитого лета 2018-го) в моей голове что-то начало проясняться. Это отразилось и на моих записях: я стал лучше понимать, зачем всё это пишу. Прежде это имело скорее развлекательно-терапевтическую функцию, но теперь у меня появилась цель: я хочу рассказать о том, что на самом деле происходит в Институте технотеологии, чем они тут на самом деле занимаются… Я хочу рассказать всю правду.
Вчера я окончательно убедился, что почти все мои пресуппозиции и догадки верны. Дело было так. В коридоре по пути в метабиблиотеку (нужно было отдать летние долги) я встретил настоятеля, который возвращался с Кузнечного рынка. Он нёс в руках большую открытую коробку с документами, и я, конечно, предложил ему свою помощь. Пока я тащил эту коробку, чёрт дернул меня задать ему вопрос, который я давно хотел задать:
— Настоятель, а вы верите в Бога?
Возможно, это действительно был не лучший момент, просто за гектосекунду до того меня вдруг уколол и соблазнил комизм ситуации: я иду с настоятелем по грязному неосвещенному коридору, пыхтя тащу коробку с какой-то, быть может, засекреченной документацией, касающейся контрабандной поставки богов в Центральную африканскую республику или чего-то ещё в таком роде, и тут я спрашиваю про веру в Бога; в общем, я не мог не поддаться соблазну.
Настоятель шёл впереди меня, я не видел его лица. Выдержав паузу, он на ходу развернулся в пол-оборота и невнятным гортанным звуком дал понять, что ответит, когда мы дойдём до места. А судя по всему, мы шли в его кабинет. Войдя в кабинет, я поставил коробку с документами на письменный стол, а настоятель закрыл дверь и сел в своё кресло. Вид у него был мрачный, и я даже немного испугался. Кажется, эта выходка может мне дорого стоить, — подумал в тот момент.
— Я не могу сказать, что я верю в Бога, но я его определённо люблю, — наконец сказал настоятель очень серьёзно, — однако сердце у меня больше болит за Россию, а не за Христа.
— Какая Россия? России ведь давно нет, — переспросил я.
— Ну вот, а у меня до сих пор болит, — сказал настоятель и сделал еле заметный жест рукой (я рефлекторно оглянулся, чтобы понять, кому адресован этот жест).
— Что, в сущности, ищет человек? Не Бога же, а друзей… — добавил он апарте.
Буквально вслед за этой его фразой из коридора послышались шаги, и в кабинет вошли незнакомые люди в белых, ярко светящихся одеждах. После этого я ничего не помню. Когда я очнулся в своей келье, первое, на что обратил внимание, — дверь была не затворена. В голове неприятно шумело. Со встречи с настоятелем прошло примерно шестьдесят три килосекунды. Я лежу в предрассветной мгле, пытаясь прийти в себя, и пишу эти строки.


12801. Сегодня всех молодых сотрудников отдела согнали по разнарядке на встречу с членами Союза ветеранов прошлых жизней в Океании. Они оказались очень милыми людьми (правда, присутствовала почему-то только нижневартовская ячейка Союза ): сели в круг, изображали ксеноглоссию, слушали записи микронезийской музыки. Никто из них уже не верит в то, что душа натурально (или супранатурально) мигрирует из тела в тело, как полагали метадревние. Шиитская пропаганда работает: метемпсихоз (танасух) официально «разрешён», но имманентизирован. Теперь «переселение душ» есть просто-напросто «цикл трансцендентального воображения». «Прошлая жизнь» получила новую дефиницию: это культурные интересы, тяготения, наклонности, не вытекающие из этой жизни, осадок опыта, происхождение которого неизвестно. И ничем другим «прошлая жизнь» не является — т.е. это всего-навсего образное выражение. Какой-нибудь житель Нижневартовска может увлекаться песнями клана Калули, а современный папуас — видеть во снах заснеженные нижневартовские нефтяные заводы. Я тоже часто воображаю, что в «прошлой жизни» я был старухой-сутенёршей, державшей бордель в Матозиньюше. Но это ещё не значит, что эта старуха действительно существовала и/или что я «физически» ей был. Примерно так учит думать современная шиитская пропаганда, и пользы от неё исторически было, пожалуй, больше, чем вреда. Когда-то, в период очередной фитны, группа психонавтов из Ярославля последовательно развинтилась до своих палеолитических тел, сумела освоить эту технику и распространить её среди широких межгалактических кругов. Известно, к чему это привело, — к проблеме массовой космической трансмиграции. Представьте, что вы осёдло живёте на своей родине, например, в Крыму, и тут к вам прилетают толпы каких-то непонятных сапрофитов-трансмигрантов из созвездия Андромеды и через автопереводчик сообщают, что Крым на самом деле их, потому что они, мол, жили здесь в одной из своих прошлых жизней (и демонстрируют свои сохранившиеся достижения, — «это храм, который мы построили», «это дерево, которое мы посадили», — которым вам, увы, нечего противопоставить). Что тут хорошего? В Метароссии осознают эту проблему, но подходят к её решению иначе. Мы отстроились как от монотеистической цензуры воображения (замаскированной «научными исследованиями» воображения), так и от либеральной, буддийской доктрины reincarnational diversity (которая грубо формулируется как «пожила тем, поживи и этой»). Не вызывает у нас сочувствия и слишком спиритуалистический «французский космизм», типа теории «межзвёздного палингенеза» сенсимондониста Жана Рейно. У метарусских имеется горький опыт своих метапредшественников — русских, — которые только и делали, что воображали свои прошлые жизни. Россия вообще была территорией, где собирались те, кому мёртвые ближе живых (мавзолей на Красной площади — далёкий отзвук самарских курганов, в которых покоятся первые индоевропейцы). В отличие от русских, метарусские воображают свои будущие жизни. Например, прилетают в Крым те же сапрофиты-трансмигранты, а метакрымчанин (=метарусский, метаукраинец, метататарин…) говорит им: а что, если в следующей жизни я разрушу вашу крымскую колонию, затем доберусь до Андромеды, буду грабить ваши корованы и т.д.? Те могут ответить: да ничего — мы же в следующей жизни скорее всего будем уже не сапрофитами. Тогда метакрымчанин говорит: но если вы убьёте меня прямо сейчас, то я успею переродиться и испортить вам и эту; а если не успею, то доберусь потом до тех, кем вы станете, кем бы вы ни стали; а если вообще не убьёте, то я сейчас сам себя убью, чтобы успеть. Те: лол. Метакрымчанин совершает самоубийство, чтобы отомстить за родину в будущих жизнях, сапрофиты пожирают его останки и заполоняют Крым. Через пару сотен лет эти бывшие враги попадают на встречу членов Союза ветеранов прошлых жизней в Крыму: садятся в круг, изображают разговоры на суржике, поют песню про заветный камень. Вот, думает наш постметакрымчанин, какие глупые и кровавые истории кроются за мероприятиями вроде этого, а шиитская пропаганда и либералы хотят только того, чтобы мы поменьше мечтали.


1873. Коллеги с кафедры футурархеологии меда рассказали про одного полузабытого свободного исследователя из Мелитополя (2007 г.р. от рождества медиатора), влюблённого в непроизвольные ошибки, совершаемые при наборе текста. Особенно этого исследователя интересовали ляпсусы, которые случаются при скольжении пальца по виртуальным клавишам на сенсорных дисплеях (в системах, подобных тем, что разработал Клифф Кашлер). Если технология предиктивного ввода текста была со временем доведена до совершенства, то анализ жеста (пути пальца по экрану) почему-то не давал стопроцентной точности. Вернее, достижение абсолютной точности при большой скорости ввода требовало даже от очень опытного пользователя максимальной, нечеловеческой концентрации, что казалось невероятным, т.к. анализ жеста также был адаптивным и предиктивным (машина быстро узнавала все повадки пальца). Этот исследователь из Мелитополя с детства коллекционировал фотографии и экранные снимки различных описок и опечаток, изучил матчасть и алгоритмы, стоящие за используемыми им электронными устройствами, участвовал в конкурсах на «лучший ляпсус» и т.д. Первая его гипотеза относительно неэффективности жестового ввода была банальной: ляпсусы являются манифестацией «цифрового бессознательного», неким вытесненным самого текста в его цифровом обличии. Но от этой гипотезы дальше пойти было некуда (разве что в искусство или к психоаналитику интерфейсов). Однажды в его исследованиях произошёл прорыв: он хорошо запомнил эту картину — в момент совершения-обнаружения ошибки поле зрения как будто расширилось, и он увидел мир за пределами сенсорного экрана. Дисплей и палец, который к нему прикасается (контур дисплей-рука), существуют не в пустоте, а окружены вещами. И, возможно, именно во внешних вещах нужно искать разгадку проблемы неточного ввода. Исследователь начал собирать статистику собственных ляпсусов в связи с жизненными ситуациями и конфигурациями окружающих вещей. Оказалось, что вещи, находящиеся в ближайшем радиусе, могут создавать «наводки» для движения пальца, отклонять его траекторию на микрозначения, что и становится причиной неизбежных ошибок в тексте. Исследователь написал и выложил на arxiv.org статью «Текст, палец, вещи», где подробно запротоколировал все значимые случаи отклонения пальца от выбранного пути и составил таблицу зависимостей типов семантических ошибок от функции, формы, состояния и расположения ближайших вещей. Вывод, к которому он приходил в конце статьи, не вписывался в рамки тогдашней научной парадигмы и был отвергнут как смехотворный: вещи якобы имеют свою полуживотную волю, которой они посредством искажения человеческого жеста влияют на содержание вводимого текста. Так, вещи с острыми гранями подталкивают пишущийся текст к безрассудству и грубости, торообразные вещи вкладывают в текст надежду, а «соприсутствие с моим старым пальто почему-то всегда активизировало кулинарный ассоциативный ряд (возможно, оно таким образом напоминало мне о поисках денег на еду в годы моего студенчества)». Сейчас все знают, что исследователь из Мелитополя был прав, но понадобилось более полувека, чтобы это признали, а самого, немолодого уже исследователя пригласили возглавить инновационную лабораторию в одной крупной анархокапиталистической IT-компании. Что это дало, тоже всем известно: большие и малые конторы сегодня продают время для работы в идеальных текст-румах, где все вещи проходят предварительную обработку религиозными обрядами, гуманными уговорами или угрозами юридического преследования, а в почтовые ящики регулярно падает спам, обещающий очередной «феншуй» для избавления от «всех коммуникативных неудач». Эта тенденция к стерилизации текстового пространства чрезвычайно опечалила исследователя из Мелитополя, о чём он написал в своей автобиографической книге «Город меда», которую мы уже как-то цитировали («При быстром клавиатурном наборе можно наблюдать звёздные скопления и космические туманности опечаток. Эти буквы подобны лукрециевским атомам: отклоняясь случайным образом от прямого падения, они дают жизнь новому. Так, сочная гроздь опечаток, висящая на флексии, напоминает мне ноги, поражённые элефантизмом, а пунктир опечаток в слове кажется брошенным замком с растущими из бойниц деревьями»). Что касается того, почему мы в метабудущем до сих пор пользуемся руками для ввода информации, то об этом я расскажу в другом фрагменте.

Транслировано из: https://t.me/technotheologistintheworld