Записки технотеолога в миру (41-50)

by technotheologist

1875. «Влияние на массы больше не необходимо, число ничего не решает. Решает общая метаструктура, знание тайных ритмов и точек уязвимости, вовремя нажатая клавиша. Мы можем сообщить что-то каким-то трём человекам, пусть даже никому не известным и не имеющим никакого веса, но это будут те самые три человека. Мы всегда знаем, кто для нас эти три человека, которые способны всё изменить» (генерал Л.Д. Твёрдый, «Мятежевойна-2»)


3405. Перу настоятеля принадлежат две важных статьи: «Письмо и вера» и «Коммунизм и одиночество». Они были написаны в середине его технотеологической карьеры и сделали ему репутацию в родном Вологодском экзархате. Сегодня настоятель если и пишет, то больше незамысловатые текстовые игры на ассемблере и служебные отчеты.

«Письмо и вера» заново переворачивала классический медиологический перевёртыш, согласно которому не вера создает письмо, а технический акт письма создает веру (Моисей, христианские апостолы, секретарь пророка Зейд ибн Сабит верили, когда писали, и верили якобы потому, что писали). Обратный тезис (что именно вера создает письмо) был сперва воспринят (правда, в основном теми, кто статью не читал) как ре-революционный, как возвращение к метаархаике. Но актам веры в этом тексте придавался ещё более технический смысл, чем обычно придаётся актам письма: «верующие машины» оказывались чем-то вроде домедиатического медиума, переподключающего «пишущие машины».

Действительно, те, кто не верит (хотя бы в само письмо), не пишут: зачем писать и не верить, если есть другие дела, в которые ты веришь? Загвоздка (и уловка) состоит в том, что сегодня пишут все — сегодня не писать нельзя (а для нас, напомню, не существует функционального различия между написанием, скажем, литературного текста и написанием программы). Наше, метарусское общество классово гомогенно: мы все являемся пролетариями, представителями последней сохранившейся формы ручного труда — письма. Но наше общество пишущих делится уже не на три фракции — тех, кто пишет код, тех, кто пишет законы, и тех, кто пишет мифы, — как это было до сплавления этих трех в одну холию. Сегодня у нас есть только две фракции: те, кто рассказывает, и те, кто переводит.

В статье утверждалось, что письмо как рассказ и письмо как перевод по-разному затребуют медиум веры: для рассказчика вера — это его медиум как инструмент, а для переводчика вера — это его медиум как среда. Переводчики, в отличие от рассказчиков, могут вообще обходиться без веры — но только потому, что они находятся уже внутри медиума, понятого как среда веры (случай Фейербаха, первого теоретика переводимости, и случай Штирнера, первого теоретика непереводимости, подтверждают это: то и то — события внутри христианства). Можно не верить — за нас работу веры проделает медиум, — но тогда мы сможем произвести только перевод, а не рассказ (что не плохо и не хорошо — главное их не путать). Это входило в явное противоречие с главным тезисом статьи: получалось, что переводчик может писать и не верить. Однако это было и главной загадкой статьи, породившей множество истолкований (переводов): переводчик переводит также и само письмо, переводит письмо в не-письмо (в рисование, в танец, в крик…), выводит письмо на его бездонно-темную границу (как выразился бы один французский обскурантист). Иначе говоря, перевод может стать не-переводом (Штирнер), тогда как рассказ не может стать не-рассказом (не став в результате переводом или другим рассказом). Это означает, что свобода перевода выше свободы рассказа, а потому перевод должен быть свободен и от веры.

«Письмо и вера» сделалась предметом многочисленных стилистических подражаний. Этот успех позволил уже стареющему настоятелю тщеславно называть себя «первым метарусским писателем» (или «пишущим» — безразлично: мы не используем это некогда продуктивное разделение на писателей и пишущих). Впрочем, в этой хвастливости была и доля скромности, поскольку настоятель всегда добавлял, что прежде него в мир пришла «первая метарусская писательница» — святая Анна, изобретательница языка Annunziata, которой он посвятил свой главный труд, свое единственное историко-агиографическое исследование.


2147. История Вологодского экзархата, давшего миру множество замечательных технотеологов, нуждается в особом освещении. Но прежде необходимо немного рассказать об истории самой Вологды. Возвышение Вологды и её превращение в важный метароссийский хаб связаны с двумя событиями — падением Москвы и «глобальным потеплением». Стремительное увеличение площади Москвы сопровождалось строительством неконцентрических автодорожных колец — своего рода псевдокапсул вокруг разрастающейся раковой опухоли. Каждая такая псевдокапсула получала порядковый номер: Москва-21, Москва-22 и т.д., вместе они составляли Московскую Сумму. Территория России за пределами Суммы (за исключением Ингерманландского полуанклава, Западно-Сибирской и Дальневосточной народных республик, а также Циркумполярного союза северных регионов) пришла в неописуемый упадок. На большей её части курсировали московские боевые БПЛА, а скоростные железнодорожные магистрали охранялись сетью автоматических турелей (время от времени их разбирали на металлолом мигранты). В ещё дышащие крупные города центрального региона Сумма засылала специалистов по карательной урбанистике. Когда Москва-47 — новое кольцо радиусом в 400 км — готова уже была окружить и втянуть в себя Вологду, Сумма столкнулась с ожесточенным сопротивлением местных жителей, дальних потомков тамошних ссыльных. Идея Сопротивления, развивавшаяся уроженцем Вологды Варламом Шаламовым, зажгла сердца горожан, а затем вдохновила на каскадную борьбу с Москвой другие населённые пункты, расположенные на её периметре. После этого московская раковая опухоль начала так же стремительно сжиматься. Одержавший первую победу над Суммой фортифицированный город был переименован в Седьмую Вологду («Есть три Вологды: историческая, краевая и ссыльная. Моя Вологда — четвертая», писал Шаламов; «пятую» взяли себе филологи без воображения, а «шестая» была зарезервирована на будущее). Одновременно с этими событиями по причине «глобального потепления» дотаивали последние арктические льды вдоль побережья Евразии. Это упростило и сделало круглогодичной навигацию по Северному морскому пути. Значительная доля международных торгово-обменных операций молодой Метароссии осуществлялась через вологодский хаб и Архангельский морской порт. По этому же маршруту начали расходиться экспроприируемые богатства Москвы. Богатств оказалось так много, что эта торговая активность растянулась на несколько десятилетий, после чего Москва самоуничтожилась, как самоуничтожаются в играх-стратегиях источники ресурсов после их исчерпания. Всё это время Седьмая Вологда, город революционной славы, укреплялась экономически, а Метарусский север постепенно сделался второй по известности (после Ингерманландского полуанклава) зоной разработки анархокоммунистического программного обеспечения. Вологодский экзархат был основан в первые же годы становления Седьмой Вологды. Его девизом стали слова писателя: «Несчастье неостановимо. Но и счастье неостановимо».


413.
— А лайки?
— Какая разница, сколько у тебя лайков! Важны связи!
— Связи — это социальные сети, или метаблат, как сейчас говорят. А социальные сети — не грех ли это?
— Дубина, не социальные связи, а просто связи! И если уж на то пошло, то не социальные сети, а психополитические! Каждый человек ценен для Царствия только числом, качеством и интенсивностью связей, которые он образовал.
— Учитель, ты говоришь, как разбойник, а не как святой…
— Лол.
— …Призываешь всех связать.
— Нет, это вы, перверты и разбойники, всех связываете. Но связываете только внешнее, видимое, пытаясь садистически трансгрессировать в то, что является более внешним, чем само внешнее. А нужно связывать и то, что видимо, и то, что невидимо — что является более внутренним, чем само внутреннее.
— Учитель, свяжи меня!
— Всё, привет.
— Подожди-подожди, ты хочешь сказать, что за связи можно один лайк небесный получить?
— Нет, болван. Один лайк небесный мы все получаем по дефолту — для того, чтобы мы вообще могли образовывать связи.
(Евангелие от рассеянного, 19:30-42)


555. Настала пора рассказать о том, что может вызвать определённый нездоровый интерес и что действительно является занозой в теле института. Дело в том, что по какой-то метадревней литературной традиции в нашем институте содержится говорящий кот. Он жуткий расист, сексист и мизантроп. В каком-то смысле это метакот. Он появляется внезапно, вмешивается в любой разговор, и мы почти ничего не можем с этим поделать. И ещё он ругается, как метасапожник. Это наш ангел банальности, посланный нам, видимо, чтобы мы не заносились.
Так, вчера мы с коллегами из отдела наслаждений реками разговаривали в буфете о последствиях межгалактической войны на Метадонбассе. Метадонбасс, как вы, наверное, знаете, это пространство, где ещё какое-то время назад женщины работали на меташахте. Не в забое, конечно, но и не просто клетку лифта поднимали-опускали, а ходили вместе с мужчинами по штрекам в полной темноте, изредка просвечиваемой коногонками. А потом вот там, среди этих женщин и мужчин, началась какая-то метаафриканская война, ну и дальше вы знаете. Метакот пришёл в тот момент, когда кто-то из нас говорил о «гибели русских людей», он сел и стал внимательно слушать, доедая колбасу.
— Русские — богоизбранный народ, и поэтому его гибель страшнее гибели каких-нибудь уйгуров? Ещё у нас евреи — богоизбранный народ, американцы со своим сияющим городом на холме…
Тут метакот наконец заговорил:
— Русские, евреи, американцы, они все ёбнутые. Селекционированные богом народы, блядь, я ебал.
Кто-то бросил метакоту со стола остатки сосиски.
— И что вы предлагаете? — сказал я, обращаясь к коллеге и стараясь не смотреть в сторону метакота. Но тот не унимался.
— Вы там были вообще, на Метадонбассе?
— В какой из симуляций? — переспросил сотрудник Музея поломок.
— Симуляций-хуиляций. Ты был на Метадонбассе или нет?
— Ну был.
— И что ты там видел?
— Я видел глупую войну, на которой убивали живых.
— Ты ни хуя не понял. Ты дурачок просто.
Все затихли.
— Вот ты думаешь, я сейчас какую-нибудь мудрость скажу? Да нет. Я просто думаю, что хорошо, что они там друг друга поубивали все. Что они там все полегли: русские, украинцы, американцы, евреи, ирландцы… И что больше нет их никого.
Кто-то неуверенно сказал «брысь». Был только один надёжный способ сделать так, чтобы метакот отстал. Никто обычно не торопился это делать, но рано или поздно терпение у кого-нибудь заканчивалось.
— А вы были на Метадонбассе? — спросил я метакота.
— А это всё, блядь, что, по-твоему? Шиитский санаторий? Метарусская мечта?
— Вот меташахтёров жалко, — вдруг сказал сотрудник Музея поломок.
— Да, меташахтёров жалко, — согласился кто-то.
Метакот ушёл сам.


1968.
— …Учитель, — обратился Симон, — а каким был 1968-й год для кота?
— 1968-й? — гневно переспросил Учитель. — А почему ты не спрашиваешь, каким был 2018-й год для кота?
(Это была его нормальная реакция. Каждый раз, когда кто-нибудь говорил что-то вроде «кто украл мой 1968-й?», он отвечал анафорой: «а кто украл мой 2018-й?».)
Но затем принял отрешенный вид и добавил:
— Пожалуй, труднее найти хорошего кота, чем хорошего человека.
— О учитель, находил ли ты такого кота? — продолжил расспрашивать Симон.
— Да, — с охотой отвечал Учитель, — Это был кот, который изобрёл объятья. Он отдалялся только для того, чтобы приблизиться ещё больше.
— Как нам найти такого кота, Учитель?
— Идите за мною, и я сделаю вас ловцами котов.
— А если я к этому еще не готов? — спросил Симон.
— Тогда… тогда… — Учитель растерялся. — О чём мы говорили до того?..
— Мы говорили про 1968-й год, Учитель.
— Правильно. Так вот, лето 68-го, отдыхаем мы такие в Юрмале…
(Евангелие от рассеянного, 14:18-28)


1871. Вопрос, часто задаваемый в метапрошлом, — «что такое метапрошлое?». Для ответа на этот вопрос необходимо немного рассказать об устройстве вселенной и об одном революционере-заговорщике, родившемся в один день с Менделеевым и Жюлем Верном (правда, чуть пораньше). Его имя — Луи Огюст Бланки. Самым революционными, как сегодня кажется, его действием было написание в 1871 году (от рождества медиатора) в тюрьме форта Торо книги «К вечности через звёзды». Этот небольшой космологический трактат можно резюмировать следующим образом: 1) принимаются на веру два постулата: а) материальная вселенная актуально бесконечна, б) количество химических элементов, из которых состоит материя, конечно; 2) значит, беспрестанно комбинируя эти элементы, вселенная не может не повторять себя в каких-то своих частях; 3) а значит, где-то есть точные дубликаты Солнечной системы, Земли и нас самих, существующие параллельно с нами и одновременно на всех возможных этапах (своей, нашей) эволюции. Иными словами, прямо сейчас в каком-то месте материальной вселенной (а не в таинственном «параллельном мире») есть ты, читатель, который уже дочитал до этого слова, есть ты, который ещё только начинает читать это предложение, есть ты, который уже читает следующее и т.д.; а есть альтернативный ты, который даже не начинал читать этот текст или никогда не дочитает его до конца, потому что единообразно развивающиеся миры в силу каких-то случайностей постоянно разлетаются, расходятся, и вариантов таких бифурцирующих тропок тоже бесчисленное множество. Для различения разновременных, но единообразно развивающихся миров мы и ввели эти термины: метапрошлое — это прошлое, которое одновременно нам или ещё только будет, метабудущее — будущее, которое одновременно нам или уже прошло (понятно, что метапрошлое и метабудущее могут совпадать), футурархеология — наука, изучающая будущее из его метапрошлого и прошлое из его метабудущего (т.е. в конечном итоге некое метанастоящее).


Задача путешествия во времени сводится, таким образом, к задаче путешествия в пространстве — нужно только отыскать необходимый дубликат нашего мира. По-своему это не менее трудно, чем путешествие во времени (если последнее вообще возможно), так как иногда для этого приходится преодолевать расстояния в ω-пополам парсек. Мы располагаем регулярно обновляемым каталогом наших дубликатов (учитывающим пространство-время подлёта до них), он никогда не полон, поэтому наши возможности «путешествия во времени» ограничены. За несколькими нашими синхронными и диахронными дубликатами мы ведём постоянное наблюдение: мы называем эту группу миров Метароссией, а дубликаты этой группы — симуляциями Метароссии. Собственно, когда я говорю «мы» или даже «я», субъект говорения может находиться в любом из миров, принадлежащих к этой группе. Спросят: а разве любые контакты с нашими дубликатами не превращают их из дубликатов в наши альтернативные версии (по причине так называемого «эффекта бабочки»)? Отвечаем: если этот дубликат уже вступал в контакт с нашими метабудущими дубликатами (что случается не так уж редко), то не превращают, а если всё же произошла бифуркация, то мы оперативно переконфигурируем группу — удаляем альтернативные версии и по возможности заменяем их новыми метапрошлыми или метабудущими копиями (отношения с нашими альтернативными версиями — это уже вопрос не хронотехники, а хронополитики).

Часть наших копий и альтернативных версий из прошлого и будущего наблюдает также и за нами. Но мы, как правило, в курсе этих контактов, поскольку размещаемся как бы в срединной точке диахронного ряда всех возможных миров, в «метасредневековье», и контакты с любыми копиями и альтернативными версиями из прошлого и будущего нами хорошо отлажены, ими занимается особое подразделение — Агентство метавремени. (Разумеется, помимо нашей биологической эволюции существуют и другие инопланетные эволюции — фундаментально другие либо разошедшиеся с нашей на самом раннем этапе, — однако о них нам известно сравнительно мало: как говорил герой одного метасоветского кинофильма, человеку нужен человек, а нечеловеку, добавим, нечеловек.) Недавно мы, кстати, вызволили копию Бланки из застенок форта Торо и предложили стать во главе этого агентства (как выяснилось, эта его копия сидела в тюрьме и писала трактат уже после того, как пообщалась с какой-то из своих метабудущих копий). Но Бланки отказался, сославшись на то, что его призвание в другом. Тогда, после соответствующего инструктажа, мы отправили его заниматься любимым делом в зимнюю Москву 2018-го года.


520.
— Учитель, ну, положим, государств в будущем не будет. А страны — страны будут?
— Стран тоже не будет. Будут абстракции от стран: странности.
— Красиво, но это же только в русском работает.
— А ты думаешь, почему Метароссия? Английский — язык роботов. Он нужен только для того, чтобы сподручничать империализму носителя и капитализму памяти. Флективные языки с развитой морфологией и относительно свободным порядком слов, типа русского, лучше оборудованы для сопротивления, многие из них до сих пор нормально не парсятся. А русский вдобавок широко распространён, и тексты на нём, в отличие от распространённых неиндоевропейских языков, хорошо кодируются — компактно и с минимумом помех.
— Разве на английском нельзя сказать ничего нероботического? А как же поздний Джойс?
— Поздний Джойс как раз писал на метарусском. Возможно, потому что ирландский тоже флективный, в нём тоже есть падежная система и так далее.
— Ладно. Так что там со странностями?
— Сам подумай: государство — это какая-то странность. Так называемые политические науки имеют своим предметом только и только государство и потому этой странности не замечают. Анархистские тексты постоянно остраняют государство, но почему-то не торопятся переходить к другим странностям.
— А в чём проблема с анархистскими текстами?
— Я не знаю. Возможно, они не справляются с избытком своей странности. Если политическая теория — это растянутая аскеза воображения, основанная на единичной вспышке разбоя воображения, то анархистские тексты — это сплошной разбой воображения, который без аскезы воображения «прокручивается», работает вхолостую. Нужно и то, и другое, и аскеза, и разбой. Вот, кстати, ещё одно непереводимое слово, его мне поведали волжские ушкуйники.
— Какое?
— Ты вообще слушаешь, что я говорю?
(Евангелие от рассеянного, 11:56-67)


1394. Я лежу голый посреди бескрайнего метарусского поля, поросшего жухлыми осенними травами, а надо мной в вышине ровными рядами движутся летательные аппараты. Если немного присмотреться, то небо окажется вогнутым экраном, а летательные аппараты — кириллическими буквами; буквы эти складываются в слова, слова — в вопросительные предложения. Примерно так в моём случае (у других — по-другому) ощущается процедура прохождения клинической патотеографии. На самом деле я в этот момент нахожусь ни в каком не в поле, а в специальной герметичной камере под воздействием неинвазивной инъекции теотрансформина. Я должен ответить на вопросы, развёртывающиеся свитком на небе-экране, после чего мои ответы будут проанализированы и переданы для резолюции штатному исламскому комиссару. Это было бы похоже на допрос, если бы вопросы не формулировал для себя я сам.

— Правда ли, что вы ведёте какие-то записи?
— Правда.
— С какой периодичностью?
— Нет периодичности.
— Чему они посвящены?
— Жизни института. Прочитанному, услышанному. Всему, что со мной происходит.
— Можете ли вы как-то описать их?
— Да. Они похожи на музыку. Что-то вроде метатехно, но иначе. Аль-Стравинский писал, что главное — это мелодия и ритм. Ритм у меня вихрастый, а мелодия одна: это мотив Аннунциаты.

Принцип «правильного» прохождения этой процедуры таков: всегда говори о медиуме, который тебя интересует, не говори ничего о том, что с ним не связано. Это создаёт стабильный поток ассоциаций, из которого трудно выцепить что-то крамольное. Тогда всё, что сможет накопать на меня патотеограф, это метахристианство, выраженное в центрации на медиуме, а Иса, сын Марьям, включён в богонадзорный список III, то есть фактически не запрещён.

У меня никогда не было проблем с Богонадзором. В том числе потому, что я проштудировал всю специальную литературу о патотеографических методах и теперь могу симулировать любой «диагноз». Кроме того, ни для кого не секрет, что всё это не работает. Патотеография — такое же надувательство, как когда-то детекторы лжи.

Читателям из метапрошлого это может показаться странным, но в нашем метабудущем не работает гораздо больше вещей, чем в метапрошлом. Вещи и операции сегодня безмерно усложнились (патотеограф — это не паровая машина, не механические часы, не ракета, не адронный коллайдер и даже не Microsoft Word), а там, где высокая сложность, больше вероятность ошибки. Честно говоря, у нас вообще практически ничего не работает или работает частично и кое-как (кое-каковость современной техники противопоставляется как каковости христианских техник, так и таковости буддийских). Зоны нефункционирования и поломок сразу же заполняются продуктами спонтанного теогенеза — новыми богами. Отсюда всё возрастающее беспокойство (если не сказать «паника») Межгалактического шиитского совета. Их можно понять.


1401. Известно несколько хрестоматийных способов контрабандного транспорта богов (я не открою сейчас тайну, о каждом из них можно прочитать в луминаре). Про звук я уже рассказывал: это классическая история о незамеченном вторжении на Землю «внутренних инопланетчиков» в конце 1940-х годов от рождества медиатора. Два других способа, популярных и поныне, — это волосы и шрифты.

Напомню: то, что называют богами или духами, не есть нечто эфирное, бесплотное, «информационное». Это всегда какой-то сгусток материальности, или, точнее сказать, техничности (понятие материальности сегодня полагают, выражаясь программистском языком, deprecated), как-то: священные объекты, обрядовые действия, «центральные места»… Эти техники создают зацепления, якорения памяти и таким образом стабилизируют «духовные образования»: без них эти образования были бы всего-навсего «этовостями», фанероскопическими монадами, бликами на поверхности мира. Поэтому транспорт богов — это всегда транспорт вещей и/или операций.

Проблема для тех, кто пытается контролировать этот транспорт, состоит в том, что контейнером или коммутатором религиозности могут быть практически любые вещи и операции. В сущности, это задача, обратная той, которую ставили перед собой исследователи-европейцы, впервые столкнувшиеся с так называемыми первобытными религиями, — понять, почему именно этот объект стал священным (т.е. «фетишом») для какой-то группы, а не иной. Никакого решения метадревняя антропология тогда так и не нашла: каталоги сакральной техники равнообъёмны словарям культурных артефактов. Конечно, есть «большие» религии (религии Писания, буддизм, древнеримская религия и пр.), их техническая оснастка хорошо изучена и может быть без труда отслежена. С другой стороны, контролирующие инстанции часто закрывают глаза на малые, локальные культы, не представляющие в их глазах особой опасности для миссии удерживания таухида (знакомая вам, наверное, ситуация: закон есть, но он не работает или применяется лишь точечно). Если даже досмотр не обнаружил подозрительных объектов в багаже космического туриста, всегда есть вероятность, что тот провёз какого-то бога в своём теле: есть масса примеров того, как богов транспортировали в желудке, в тазобедренных суставах, в радужной оболочке глаза, — телесная машина является почти безразмерным контейнером религиозности. Но кому страшен бог тазобедренных суставов или радужной оболочки глаза? По крайней мере, так, кажется, думают в Богонадзоре.

Разумное решение, к которому Богонадзор прибегает повсеместно, — это анализ не вещей, но воспоминаний на предмет подозрительных зацеплений (для чего используются богоискатели, теоанализаторы, патотеографы и т.п.). Однако и здесь есть большой простор для обмана специальной аппаратуры (как я уже говорил, большинство подобных средств не работает). Поэтому от контроля за потоками вещей пока что целиком не отказываются. Тем более что относительно недавно появились более хитрые способы нелегального теотранспорта: контейнер религиозности может быть спрятан внутри другого контейнера. Такими «двойными паковщиками», доказавшими на практике свою эффективность, стали волосы и шрифты.

Волосы всегда, в разных религиях, считались заряженными «магической силой». Как правило, этот «заряд» относили на счёт общей витальной функции волосяного покрова, регулярности его смены, его эстетических свойств и т.д. Волосы якобы хранят воспоминания (хорошие и дурные), могут быть ключом к физической силе (Самсон) и пр. Сторонники этих метадревних «верований» не принимали во внимание внутреннюю структуру волоса: кутикула, кортекс и мозговой слой (медула). Назначение медулы долгое время было не очень понятным, в частности, не ясно было, зачем она содержит пузырьки воздуха. Сегодня мы знаем, что эти полугерметичные полости с воздухом в медуле (а также в кортексе) скорее всего выступали контейнером каких-то «вторичных» субстанций — например, запахов: запахи, «застрявшие» в волосах, вероятно, вызывали у их носителей и окружающих какие-то подсознательные реакции и провоцировали образование религиозных представлений. Сегодня эту особенность структуры волос эксплуатируют для того, чтобы распространять через них культы, не связанные напрямую с волосами (т.е. не такие, как сикхизм с его практикой кеша, легко детектируемой). Однако эти культы непременно должны быть связаны со стихией воздуха, выступающей медиумом (средой) транспорта.

Разнообразие исторических божеств, «отвечающих» за стихию воздуха, огромно: от месопотамского Энлиля до японского Фудзина, от индуистского Ваю до славянского Стрибога, — все они могут транспортироваться в мозговом слое волос. Что означает здесь для богов «транспортироваться»? Это означает, что индивид «верит» в то, что его волосы на время стали «перевозчиком» какого-нибудь бога северного ветра. Или, скажем иначе, он ведёт себя так, как если бы в его волосах поселился такой бог. Этого достаточно для того, чтобы индивид стал межзвёздным распространителем этого культа, — например, в том случае, когда он перемещается на планету без атмосферного слоя, а воздушная атмосфера космического корабля «зачищена» от ширка исламскими комиссарами (при помощи ритуалов и/или благовоний). «Верить» здесь — это просто синоним «хранить память благодаря внешнему якорю». (Приверженцы монотеизмов могут сколько угодно убеждать себя в том, что они способны хранить Бога «внутри себя», т.е. что они, мол, не нуждаются во внешних якорях, но отнимите у них кресты, книги, храмы, и их «вера» мгновенно деградирует.)

Всё это могло бы представляться какой-то игрой или условностями, если бы мы не наблюдали результаты контрабандистской деятельности таких «воздухопоклонников»: существуют боги или нет — когда такой верующий-нелегал, скажем, индуист или синтоист, оказывается на далёкой космической станции, она рискует выйти из-под контроля Межгалактического шиитского совета, поскольку решения по управлению станцией отныне будут диктоваться соответствующими божествами. Что бы это ни означало, повторюсь. Мы давно отказались от просветительского «закавычивания» религиозных феноменов — «раскавычили» миф (осталось только раскавычить сами кавычки). Это упростило общую картину: создаёт ли человек богов или боги создали человека — это ничего не меняет в поведении религиозных адептов. В Богонадзоре, может, и работают прожжённые циники, но они очень хорошо отдают себе отчёт в реальности последствий сверхъестественного.

Под подозрением надзорных органов сегодня находятся миллионы разбросанных по галактикам парикмахерских. У Межгалактического шиитского совета была даже инициатива выдавать лицензию на парикмахерское дело только правоверным шиитам, но потом они поняли, что физически не смогут обеспечить столько центров для подготовки соответствующих специалистов. В любом случае парикмахер сегодня — опасная, почти пиратская профессия. Нередко приходится слышать истории о том, как после похода к парикмахеру человек менял своё имя на Борей или Нот, начинал петь орфические гимны и т.п.; или о том, как парикмахеры вдруг пропадают, а расследование их пропажи всячески блокируется секретными службами. Это недоверие к волосам коснулось и Института: перестраховываясь, Богонадзор обязал всех сотрудников пройти процедуру полной эпиляции — да-да, мы все здесь выглядим как те нелепые лысые инопланетчики из земных кинолент 14 века хиджры, словно их авторы что-то знали.

Ещё один «популярный», помимо парикмахерских, криптоцентр контрабанды богов —словолитные мастерские. Этот способ контрабанды — посредством шрифтовых гарнитур — в основном ориентирован на распространение монотеистических ересей, зандак, т.е. религиозных культов, стабилизированных в тексте. О нём я расскажу как-нибудь в другой раз.

Транслировано из: https://t.me/technotheologistintheworld