Записки технотеолога в миру (81-90)

by technotheologist

1438. ~Эпоха метаправды. В тридцатых годах 15 века хиджры вдруг стали очень популярны (если верить луминару) разговоры о «постправде». Для кого-то это понятие было удобным средством объяснения социального мира в условиях его новой открытости, когда каждый говорит, что хочет, и верит, во что ему хочется. Адептов Ясного и Отчётливого (к которым относились представители так называемой аналитической философии) это понятие откровенно бесило: мол, правда — это эпистемологическое понятие, она не бывает пост-! (Они просто были не в курсе, что в других языках — например, в русском — различают правду и истину, и те же русские — так естественным образом сложилось — говорили именно о постправде, а не о постистине, то есть об онтологическом, а не эпистемологическом измерении.)

Для метарусских же все эти разговоры были обычным государственно-капиталистическим жульничеством: они знали, что постправду придумала метазападная либеральная пропаганда, чтобы сделать вид, что её правда не всегда была постправдой, то есть что тогдашняя историческая ситуация чем-то радикально отличалась от прошлых. На самом деле государство и так называемая свободная пресса никогда и не говорили ничего, кроме постправды, просто в какой-то момент металиберальному истеблишменту понадобился новый термин, чтобы объяснить свои неудачи в воздействии на «народ» (мы, кстати, давно отказались от этого генерализующего слова, заменив его словом «навид», которое обычно идёт в паре с «индивидом»). Поэтому метарусские говорили не о правде и не о постправде, а о метаправде: метаправда — это правда о том, что все государственно-капиталистические правды — ещё те правды. Метаправда — это анархистская правда, правда по поводу «правд»: мол, в навиде все про вас и так всё знают, знают — и на самом деле всегда знали, — что, что бы вы нам тут ни плели, вы все лжёте, воруете, убиваете и т.д. Анархистская правда всегда была метаправдой в этом смысле, то есть это понятие также не привнесло ничего особо нового; но оно помогало метарусским отличать себя от обманываемых русских и обманывающих макрорусских.

Метаправда — это не конец правд и не некая последняя, высшая правда. Это скорее правда о том, что правды довольно просты, всем, в общем, известны и для этого даже не нужно никакого нового термина, в том числе и «метаправды» (так называемая дефляционная теория метаправды). Как говорилось в фильме «Сиблинг-2», метасила в метаправде, а правда — в простоте. Циничные критики писали тогда, что метаправда — это цинизм самого цинизма (метацинизм): мол, вы со своими антигосударственническими, антиобщественными суждениями превзошли в цинизме нас самих! Мол, это уже не просто «просвещённое ложное сознание», а «просвещённое ложное сознание лжи Просвещения». Метарусские действительно зашли в цинизме дальше самих циников — и таким образом наконец сломали его. Метаправда высветила основное внутреннее противоречие цинизма: цинизм предлагает очень простые объяснения очень сложным явлениям, но при этом сам остаётся внутренне сложным, «комплексным» (со всеми психологическими подзначениями этого слова). Метарусские предложили всё ещё больше упростить и всем ещё больше опроститься. Пойдя по этому пути, некоторые макрорусские (в первую очередь москвичи) смогли перестать быть циниками и обрели метасилу. А как известно, раскаявшийся москвич для Царствия Небесного ценнее иных праведных метарусских.


8888. «Я привык руководствоваться в своей деятельности принципом: если ты не создал карту, значит, за тебя её создал кто-то другой, и если ты не подчинил себя какой-то карте, значит, подчинил себя другой карте. Право–лево, верх–низ, вперёд–назад — это минимальные картирования. Так же как светлое–тёмное, цветное–бесцветное, яркое–тусклое; громкое–тихое, высокое–низкое, ритмичное–аритмичное; горячее–холодное, гладкое–рифлёное, острое–тупое. Но есть и более сложные карты — трёхмерные, многомерные, полихромные, глубокие, слоистые, пористые, интенсивные. Весь вопрос в том, можем ли мы обходиться вообще без карт или же вынуждены постоянно попадать из одной карты в другую.

Этим извечным вопросом я задавался, когда мы стояли гарнизоном в Фиальте. В свободное от муштры время я прогуливался в одиночестве по городу, который видел в первый раз, о котором не собирал никаких предварительных сведений и в котором никого не знал и принципиально ни с кем не вступал в контакт. Позже это стало моей привычкой — путешествия без карт, попытка дефункционализировать повседневность (каждая карта имеет какую-то функцию), разрушить надёжный образ будущего (каждая карта — это предсказание, которое сбывается). Не могу сказать, что этот опыт давал мне что-то кроме психологического расслабления. Меня всё равно не оставляла мысль, что карта неизбежна и что можно лишь выбирать между богатыми и бедными, жёсткими и гибкими, всегда-локальными и всегда-глобальными картами. С другой стороны, плюрализм карт, то есть отсутствие единственной метакарты, всегда казался мне очевидным. Практической проблемой, как правило, было не то, как вообще отказаться от карты, а где найти действительно хорошую карту.

Во время одной из таких одиноких прогулок со мной приключилась странная история. Дело было весной, в самом начале солнечного дня, когда матросы сходят со своих палуб, девицы в красных платках размахивают платками или матросами, начинается день, обычный рабочий день. Я шёл по улице с не запомнившемся мне названием, вдоль высокого дома, отделанного бирюзовой керамической плиткой, стремящегося ввысь, но не покидающего землю навсегда. Мне вдруг показалось, что мои ноги заплетаются, но потом — что это заплетается мой язык, точнее, ноги заплетаются об язык, язык переплетается с ногами, с улицей, с домом, с матросами, с девицами, с красным, с бирюзовым, с палубами. Какой любопытный эффект, подумал я, не склонный обычно бояться необычного. Я решил зайти в первый подвернувшийся кабак и обсудить это с первым встречным, таким образом нарушив данный себе зарок молчания. Это был тёмный, как будто пригнувшийся кабак с четырьмя стульями и большим фонарём, висевшим в углу у стены, — единственным источником света. В кабаке было пусто, на стойке лежала раскрытая карта вин. Ну что, можешь ли ты обойтись без карты? Можешь ли ты уследить без карты, усидеть без карты? Тут я понял, что попал в передрягу. Это была передряга карты, карта передряги. Я испугался. Я не мог подумать ни слова, не мог сказать ни мысли. И в то же время мне было ясно: я могу обходиться без карты. Карта не нужна. Но как мне рассказать об этом? Как сдвинуться с места и не сказать об этом? Я всё понял. Я выстрелил. И в то же время мне было ясно: я могу обходить без декарты. Карты, де, не нужна. Я вылил.

Впоследствии я часто мысленно возвращался к этому эпизоду. Что-то мне в нём представлялось подозрительным. Что-то в нём мне представлялось подозрительным. Я начал подозревать. Мне сказали, что это нехорошо. Я трогал шершавые стены и раздумывал. Так длилось до поздней нонсени. Мы чиляли Романа Якобсона и гутали до поздней очи. Die Kartoffeln!»
(генерал Л.Д. Жидкий, «Весна в Фиальте», из приложения к тому «Воспоминаний»)


52. Всем знакома ситуация, когда в луминаре негде преклонить голову, некуда пойти. Щемящее чувство бездомности, которое в этот момент охватывает нас, и эксплуатируют платформы. Они говорят: дом здесь, здесь уют, ты всегда здесь жил. Но, какой бы сильной ни была непогода, нужно перебороть себя и пройти мимо: эти огни не твои (лики друзей обернутся гримасами, оповещения измучают тебя, рекомендации лишат сна). Нужно дать чувству бездомности прорасти, осознать себя, заполнить, подобно газу, весь твой объём, и тогда оно укажет тебе путь к сокровищницам. Луминар хранит в себе множество чудесных тайн и сулит множество прекрасных встреч, но только для тех, кто живёт бесплатформно, для прохожих и странников луминара. Кто бездумно откликнулся на яркий зов платформы, обречены вечно входить в одно и то же озеро, из-за естественного луминарного ветра обманчиво напоминающее реку.


17801. Боги знают, как падают капли и разбиваются огромные стёкла ливней. Они также знают, что мы их исследуем — синтезируем, семплируем, фильтруем. Что они находятся под нашим неусыпным наблюдением, в вечном заточении, в далёком прошлом.

Легко ли быть богами в наше время? Они лишены всех прав и низведены до уровня животных или рабов: первые стали последними. Но после всего, что они с нами, людьми, сделали или собирались сделать, это представляется абсолютно справедливым. Бог должен сидеть в тюрьме, а не человек. Нам необходимо изучить, как устроены божества и их мир, чтобы это никогда больше не повторилось. Даже если это займёт у нас ещё одну вечность.

Разумеется, кому-то наши эксперименты с богами могут показаться глумлением, поруганием, даже пытками. Однако едва ли эти эксперименты являются безбожными — в лучшем случае бесчеловечными. Исследования британских технотеологов показали, что боги страдают от последствий синтеза лишь на стадии взросления, в детском возрасте. Здоровый взрослый бог (не невротик, не перверт и не психотик), даже когда его подвергают жесточайшей фильтрации или семплированию, испытывает от этого чистую радость. Над снижением травмирующего воздействия синтеза на богов-детей мы усердно работаем.

Как у нас в Институте относятся к подпольному Движению сопротивления богов и прочим подобным богозащитным организациям? С пониманием. Нам не по душе только их манипулятивная, лицемерная риторика: все эти активисты (среди которых есть и боги-беглецы, и боги-бастарды), они пытаются выставить нас титанами, а нашу исследовательскую деятельностью — местью за проигранную олимпийцам титаномахию. Всё это полная ерунда и говорит лишь о том, что титаны, вроде Прометея, были такими же людьми, как и мы. Мы разделяем определённые этические принципы исследования, и как нашу этику ни назови — человеческой или титанической, — она не позволяет нам действовать по принуждению каких-то нелепых древних мифов.

Впрочем, именно этический аспект теосинтеза стал одной из причин поглощения и отражения Института технотеологии Институтом анализа систем приключений. Речь о конкретном деле — ресинтезе безвременно почившего главы Института технотеологии: как известно, главы Института нет, он умер (не успев проработать на своей должности и мгновения ока), и в память о нём была организована Лаборатория по восстановлению главы Института технотеологии. Эксперименты по восстановлению шли вполне — или даже слишком — успешно, пока глава не достиг пятилетнего возраста и не развернул в Метароссии грязную, совершенно непристойную кампанию против Института (с петициями, провокациями, жалобами и доносами в Межгалактический шиитский совет и пр.). Если мы правильно поняли, он протестовал, в конечном счёте, не столько против «пыточных условий содержания», сколько против самого факта своего восстановления: мол, умер бог и умер, зачем тянуть душу… В результате разразившегося скандала наш настоятель (которого мы долгое время считали инкарнацией главы Института, пришедшей из метабудущего) был вынужден оставить пост и вернуться к своей основной, военной, специальности.


1007. «…Я космическая роженица. Из моего чрева выпадают части человеческих тел, из которых потом собирают романтического героя. Но этот романтический герой — монстр, нечеловек…»
— Маргарита Алексеевна, у меня вопрос, — Аня оторвала взгляд от книги.
— Да?
— А можно из этих частей тел собрать не нечеловека, а человека?
— Упаси боже!.. Только постнечеловека.
— А почему человека нельзя?..
— Не поймут. Скажут: что вы тут опять человека собираете? Человек же умер. Да ещё в финансировании откажут…
— Но мы же люди, а не постнечеловеки…
— Тсс.. Дорогая Анна, давай будем корректными: нас сейчас окружает такое количество нечеловеков, что…
— Что что?.. — Аня вскочила и постучала костяшками пальцев по парте, — Думаете, этот стол оскорбится?.. Да ему всё равно!
— Стол, может, и не оскорбится, — учительница движением головы попросила Аню сесть, — а вот различные микроорганизмы, которые его населяют…
— Маргарита Алексеевна, но ведь это какая-то магия!.. Даже эти микроорганизмы никому ничего не скажут! Зачем вы придумываете?..
— Маргарита Алексеевна вообще большая придумщица, — вдруг раздался взрослый голос из глубины класса.
Все обернулись. Это был директор, он сидел на диване у задней стены, в полутьме. Никто не понимал, как он там очутился: возможно, он был там с начала урока, а возможно…
— Но в одном Маргарита Алексеевна права: тебя действительно скорее всего не поймут…
Директор встал с дивана и медленно пошёл между рядами парт в сторону доски, при этом как бы невзначай задевая учеников хвостом.
— Понимаешь, Аня, мы долгое время убеждали себя в существовании каких-то нечеловеков, и теперь просто взять и отказаться от них мы уже не можем. Поэтому и говорят, что наступила эпоха постнечеловечества: человек умер, с нечеловеком тоже всё понятно, а жить дальше как-то надо…
— Товарищ директор, — сказала учительница официальным голосом и откашлялась, — вы же понимаете, что дети… Что на родительском собрании тел…
— Дети тоже постнечеловеки.
— А как же атомная бомба-феминистка?..
Директор вместо ответа скривился и стал выжидающе смотреть на учительницу. Он теперь стоял у доски на одной линии с ней, но чуть поодаль, словно боясь приблизиться.
Тогда учительница решила прибегнуть к последнему аргументу, — это намерение угадывалось по быстроте и решимости, с которыми она начала фразу.
— Но ведь и вы когда-то были нечеловеком!..
— Я да, — сказал директор, шевеля усами. — Но вы-то тогда не захотели стать конечеловеком…
Аня чуть не взвизгнула от восторга. Они говорили про любовь! В школе давно ходили слухи, что у директора что-то было с Маргаритой Алексеевной.
— Потому что тогда это ещё было не модно, — добавил директор и покачал головой.
Учительница нервно метнула взгляд в класс. Слова директора явно были ей неприятны, и этим взглядом она как будто хотела заткнуть детям уши.
— Зато сегодня модно быть некотом или посткотом, — нашлась она.
Все, кроме директора, рассмеялись. Это немного убавило нараставшее напряжение.
— Постмяу, — сказал директор и растворился.
Аня слышала от кого-то, что в молодости директор занимался литературой и философией, чтобы исследовать страх смерти и страх безумия соответственно. А потом он принялся исследовать страх исчезновения собственного Я — занялся искусством. Для этого он стал копировать рисунки Луиса Уильяма Уэйна и однажды тоже растворился в котах.
После растворения директора прошла дюжина секунд, в течение которых все молчали и думали о своём. Учительница была взволнована, но старалась не подавать виду.
— Кочеловек конечен, и тем более конечен конечеловек… — сказала она своим знаменитым металлическим голосом. — К следующему уроку, дети, я прошу вас написать кодотекст о нечеловеках и неконях.
На этот раз её взяла.


3383. «Все эти жалобы на невозможность собраться или — более редкие — на невозможность рассеяться ничтожны перед лицом высшей необходимости восстания. Когда меня только назначили заместителем командира по воспитательной работе в Y-й войсковой инкубатор, моим первым заданием было мотивировать рядовой и сержантский состав на плодотворную работу. Это всё были нытики и циники (те и те — постироники) из метапрошлого, одинаковые, как фильтры в Инстаграме, как шаблоны в Вордпрессе, как Гельветика в корпоративных логототипах.
Я вышел на плац ранним утром, жуя соломинку, они стояли передо мной неровными рядами, в их глазах плескался тлен и свэг.
— …Сухая шутка! Найди мне способ как-нибудь рассеяться, — начал я. — Скоро вы все рассеетесь в материи, скоро вы все умрёте, так соберитесь хоть сейчас немного, сукины вы дети.
Командир инкубатора одобрил мой metahodos, и я быстро пошёл на повышение»
(генерал Л.Д. Сверхтвёрдый, «Воспоминания»)


26. ~Теорема о препятствиях. Главная проблема препятствий в том, что по поводу них часто непонятно — они «потому что» или «для того чтобы»: или это указание на то, что «и не нужно», что «это не твоё», намёк на тупиковость какого-то пути, или это вызов, испытание сил, материал для самоцельного преодоления. Главный парадокс препятствий в том, что если мы принимаем одну из этих двух точек зрения и последовательно её придерживаемся, то потом обнаруживается, что никаких препятствий не было. Так, если мы полагаем, что абсолютно все препятствия — это намёки на ошибочность пути, то в итоге оказывается, что мы просто ничего не делали и на самом деле ничего не хотели, а то, что мы считали препятствиями, таковым не являлось (поскольку препятствием может быть, в принципе, что угодно). Или если мы рассматриваем все препятствия как то, смысл чего заключается прежде всего в их преодолении, то теряется смысл самого препятствия: оно тогда уже не столько препятствует, сколько способствует, ибо преодолевающий его всегда остаётся в выигрыше в силу самого процесса преодоления. Но такие крайние случаи в жизни, конечно, не встречаются, ибо, как писал поэт, «половинчатое — это как раз то, для чего мы, сыны человеческие, здесь». А возможно, парадокс тут возникает из-за ошибки, состоящей в спутывании локального и глобального уровней: препятствия всегда локальны, к ним нельзя применять глобальную логику «всей жизни», то есть делать относительно них один выбор раз и навсегда. Тем не менее, если даже описанный парадокс ложен, то описанная проблема реальна, и удерживание памяти/внимания о/на ней, как правило, даёт хорошие плоды.


3820. «Если тебе никто не может помочь, значит, тебе никто не может и помешать»
(генерал Л.Д. Твёрдый, «Мятежевойна-2»)


2102. Сегодня был в Университете метарусских исследований (УМрИ) на лекции учредителя Союза взаимопомощи умерших; он называл себя ♇. Мотто Союза — слова Христа «пусть мёртвые хоронят своих мертвецов». Эти слова были проинтерпретированы ♇ не ортодоксально — не в том смысле, что дела живых выше дел мёртвых, — а как необходимость для мёртвых не ждать помощи от живых и самоорганизовываться, в том числе по части обеспечения похоронных услуг. В задачи Союза входит, помимо прочего, противодействие забвению («открытая мумификация») и лоббирование интересов покойных. Именно Союз все эти йоттасекунды поддерживал в галактике вздорное негласное табу на злословие в адрес усопших (nil nisi bonum).

♇ высказал парадоксальную мысль: чтобы упразднить человеческие религии, люди должны стать бессмертными, вернее, религии упразднятся сами собой не ранее, чем людьми будет достигнуто бессмертие. Действительно — у богов, то есть бессмертных, нет никакой религии. Они зачастую даже не в курсе, что само их существование — или различные модусы их несуществования — является условием образования каких-то религий (даже Иисус, кажется, был не в курсе). Религия, как полагали уже ранние антропологи (потом социологи всё запутали), это то, что складывается при взгляде смертного на бессмертного, это просто род асимметричных отношений между индивидами (рабско-господских по Гегелю). Если же какой-то бог и исповедует какую-то религию, то с большой вероятностью это либо обычный самозванец, либо прокси-бог (как тот же Иисус), либо бог, находящийся в процессе синтеза — временно удвоенный и имеющий объектом своего поклонения себя неузнанного (таков Золотой телец в тексте Исхода, втайне поклоняющийся созвездию Тельца, таков «человек» у Фейербаха и «единственный» у Штирнера).

Другим прозвучавшим парадоксом было то, что бессмертия в полном смысле слова сегодня могут достичь только мёртвые: во-первых, второй раз они уже физически не умрут, во-вторых, де-факто технологии иммортализации эффективно работают только по отношению к покойным. Причины последнего обстоятельства лежат, главным образом, в общественной плоскости: бессмертный живой не то что даже невозможен, но по-человечески страшно всех раздражает. Кроме того, в отличие от бессмертных мёртвых, он непредсказуем. Разумеется, люди продолжают меняться и после смерти (поскольку трансформируется память о них), но процесс этого изменения можно худо-бедно регулировать, в нём есть относительная предсказуемость, то есть безопасность для окружающих. А бессмертный живой — одна сплошная досада, а порой и сущая катастрофа: вечное несоответствие нашим ожиданиям и вечный источник тревоги. Как следствие, никто сегодня толком не занимается технологиями иммортализации живых (большинство довольствуется так называемой «интенсивной вечностью»). Хотя никто никогда и не видел настоящих бессмертных живых (боги здесь исключение — да и тех мало кто видел), и все размышления о них — это экстраполяция на бесконечную шкалу отдельных наблюдений за теми индивидами, которые какое-то время пожили, как если бы они были бессмертными (всякие диктаторы, герои, святые, «гении», «звёзды» поп-культуры…). Скорее всего, в результате такой экстраполяции создаётся превратный образ настоящих бессмертных живых, и поэтому нам нужно, наоборот, стараться побороть эту фобию (например, учась уживаться с теми живыми, которые бессмертны «как если бы»). Тогда, возможно, и для живых будут созданы эффективные технологии иммортализации. ♇, правда, не сказал о том, что такая концепция бессмертия («в полном смысле слова») была убедительно оспорена левой теорией «инклюзивного бессмертия», включающего в себя «все калибры бессмертия» и обходящегося без претензии на актуальную бесконечность существования.

В целом мне понравилась идея Союза и его деятельность (по крайней мере, как нам это преподнёс ♇). Давно пора перестать возиться с мёртвыми, их уже накопилось на порядки больше, чем живых во всех обитаемых галактиках. Пусть они сами себя хоронят, рожают, развлекают и так далее. Из-за них время в галактике постоянно спотыкается, течёт ужасно медленно, на обработку запросов от мёртвых уходят почти все процессорные мощности. Я уж не говорю о целых звёздных системах, представляющих собой гигантские дата-центры для удерживания памяти об ушедших (а могли бы построить там аква- или газопарки — проектировщики, естественно, ссылаются на непригодность этих звёзд для рекреативных целей, но они заинтересованы в соответствующих заказах, так что веры им никакой). Это только русские (восстановленные) и примкнувшие к ним орторусские ещё носятся со своими старухами и шатунами, мавзолеями и самарскими курганами. Метарусские думают о метапрошлых живых.

После лекции была короткая интеррогативная сессия. Первый, ожидаемый вопрос от слушателей: участие ♇ в деятельности Союза — не мешает ли это подлинной взаимопомощи умерших? ♇ так же ожидаемо ответил, что в этом возможном мире (по Бланки) он давно умер, а перед нами его дубликат из метабудущего. И вообще, он сомневается в своей полезности для Союза и просит считать его «абсолютно внешним сотрудником» и «амбассадором бренда». Но всем, конечно, было понятно, что благодаря этой позиции свой гешефт на том свете он точно имеет. Потом я задал докладчику вопрос, давно волнующий наш отдел: помогает ли Союз умершим в совершении ими злодеяний? ♇ отвечал уклончиво, ссылался на этический кодекс Союза и природную законопослушность его членов. На середине его фразы в зале раздался громкий хлопок, помещение озарила неяркая вспышка, и ♇ упал навзничь с тем же выражением лица, с которым только что подбирал слова для ответа. Все тотчас стали расходиться. Ответственность за такой скомканный финал несли организаторы встречи (УМрИ хоть и метароссийский вуз, но такой же каргоуниверситет, как и все российские): они, безусловно, знали момент неразгаданного убийства ♇ и могли искусственно растянуть остающееся до него время, чтобы никто не ушёл фрустрированным. Так было уже не в первый раз (в других мирах ♇ иногда не успевал и представиться). Воистину, о каких злодеяниях мёртвых мы говорим, когда живые не могут даже нормально организовать встречу с ценным специалистом? Я сел в лодку и, отплывая от берега, наблюдал, как горит в утреннем тумане Университет метарусских исследований, как рушатся внутренние перекрытия зданий, а сотрудники университета с криками выпрыгивают из окон. Это странное видение заставило меня поёжиться. Я получше укутался в плед и продолжил начатое намедни чтение по астрофизике.


1515.
— Слушайте же:
вы находитесь в самой косточке застоя,
вокруг вас —
гниющая мякоть.
У вас никогда не было и не будет
столько свободы для дела,
сколько есть сейчас.
Для вашего,
только вашего дела.

Когда застой закончится
(а он закончится в четверг),
ваши руки непрестанно будут чем-то заняты —
вы будете держать в них винтовки,
декларации,
спасённых из пожара детей.
Вы станете депутатами,
саботёрами,
женщинами,
городами,
праздничными песнями.
У вас больше не будет времени для молчания.

Почему же вы не молчите сейчас?
Когда ещё можно трудиться молча.
Что заставляет вас говорить?
Почему вы не можете просто заткнуться?

— Прости, Учитель,
слова вытекают из нас,
как вода из раковины.

(Евангелие от недособранного, 4:17-44)