Записки технотеолога в миру (130-140)

by technotheologist

1982. При Метаренессансе стала популярной теория астромарксизма в применении к анализу культуры: исследование властных отношений в полях культурного производства с учётом астрологических диспозиций (астрогабитусов), персонифицированных теми или иными агентами этих полей. Поскольку социологическая начинка астромарксизма более-менее известна (собственно марксизма в ней не очень много: этот термин был придуман как пародия на «австромарксизм», а сама теория зародилась скорее как пародия на бурдьеанство, попытка гибридизации двух языковых игр, впоследствии ставшая серьёзной дисциплиной), скажем немного про его астрологическую сторону. Астрологию мы понимаем как исторически первую науку о больших данных и как наиболее технически развитую систему различий. Приложение относительно произвольного формализма к наблюдению за общезначимыми и регулярными естественными процессами (космическими циклами) позволяло древним производить не менее надёжное коррелятивное знание, чем то, которое производили учёные в эпоху метазастоя с помощью так называемых искусственных нейросетей. Далее будет введены несколько астрологических абстракций, которые следует трактовать как логико-онтологические дериваты символико-геометрических отношений (между небесными телами в геоцентрической системе).

Двенадцать знаков Зодиака — двенадцать равных секторов эклиптики, отсчитываемых от дня весеннего равноденствия, — в соответствии с традицией могут быть разделены и сгруппированы тремя способами: при делении всех знаков на два получаем «мужские» и «женские» знаки («пол»), при делении на три — четыре материальных стихии (Огонь, Земля, Воздух, Вода), при делении на четыре — три «креста» (кардинальный, фиксированный, мутабельный). (Последнее деление получило такое название потому, что четыре знака, входящих в каждую из этих трёх групп, «крестов», образуют геометрический крест.) В зодиакальном круге типы знаков, получаемых в результате каждого из этих делений, чередуются, идут один за другим (Овен — «мужской», Телец — «женский» и т.д.; Овен — Огонь, Телец — Земля, Близнецы — Воздух, Рак — Вода и т.д.; Овен — кардинальный, Телец — фиксированный, Близнецы — мутабельный и т.д.). Отношения между группами внутри этих делений (например, между группой «огненных» знаков и «земных» или между группой кардинальных знаков и фиксированных) образуют свою специфическую динамику. Традиционно считается, что «мужские» и «женские» знаки находятся во взаимном антагонизме, поэтому составляющие «мужскую» группу «огненные» и «воздушные» знаки, гармонично сочетаясь друг с другом, противостоят «земным» и «водным» знакам, составляющим «женскую» группу (верно и обратное). При этом динамика отношений между стихиями нам интуитивно, на образном уровне понятна (воздух питает огонь, но тяжелеет, увлажняется от воды, а вода тушит огонь, но насыщает, питает землю), в то время как отношения между «крестами» менее очевидны и в «массовой культуре» почти не освещены.

Значение «крестовой» группировки можно пояснить так: кардинальные знаки — те, в которых начинается смена времени года (их гомологи — «инициативность», «активность», «руководство»), фиксированные знаки — в которых сезон фиксируется, укрепляется (их гомологи — «стабильность», «настойчивость», «глубина»), мутабельные знаки — в которых происходит окончание одного сезона к переход к следующему (их гомологи — «адаптивность», «гибкость», «разносторонность»). То есть три «креста» выражают разные фазы единого процесса — начало, середину и конец. Примечательно, что каждая материальная стихия включает в себя знаки всех «крестов», то есть представляет собой целостный, завершённый процесс (например, стихия Огня: Овен — кардинальный, Лев — фиксированный, Стрелец — мутабельный), а каждый «крест» включает в себя знаки всех стихий, то есть представляет собой объединение в одну фазу всех типов материальности (например, кардинальный «крест»: Овен — Огонь, Рак — Вода, Весы — Воздух, Козерог — Земля). Можно сказать, что если отношения между стихиями — это отношения дружбы и вражды, конфликта и комплементарности (бинарная форма), то отношения между «крестами» и между знаками внутри «крестов» — «драматургические» (бинарно-тернарная форма): не бывает середины без начала или «мужского» без «женского». Для анализа культурного производства наиболее инструментально полезным оказывается именно эта, последняя группировка.

Динамика властных отношений в поле культурного производства определяется динамикой астрологических диспозиций, принадлежащих отдельным агентам поля, а также их альянсам. Поскольку функция символической власти традиционно приписывается Солнцу (тогда как функция «материальной» власти — Сатурну), в простейшем варианте астромарксизма габитус агентов определяется той позицией, которое Солнце занимало в зодиакальном круге в момент их рождения. Диспозиция Солнца (солярный паттерн) — это базовый астрокапитал каждого: как писал один историк астрологии, все люди равны не только перед смертью, но и перед рождением. Знак Зодиака, в котором Солнце находилось в момент рождения агента, как бы «окрашивает» реализацию им функции символической власти, конкретизирует его «стиль властвования», а эта «окраска» в свою очередь обусловливается (помимо прочего) принадлежностью знака к одной из групп в соответствии с тремя приведёнными выше делениями. Например, Солнце в Овне будет означать, что символическая власть реализуется «мужским», «огненным», кардинальным способом. Говоря социологическим языком, астрологический паттерн агента (астрогабитус) — это категориальная сетка значений, внутри которой гомологически интерпретируются его действия и высказывания и внутри которой он сам интерпретирует мир (культурное поле) и навязывает миру (полю) свои интерпретации. Разумеется, солярный паттерн включает в себя не только характеристику Солнца по «полу», стихии и «кресту» (но также скорость его движения по эклиптике, угловые отношения, в которые оно входит с другими небесными телами и фиктивными точками, его положение в так называемой системе домов, положение его планеты-диспозитора, его место в цепочках по владению и изгнанию и пр.) — мы остановились на этих трёх параметрах для простоты иллюстрации.

Рассмотрим для примера поле философского производства в XX веке (по фиктивной хронологии Скалигера—Петавиуса). При изучении солярных паттернов различных философов этого периода сразу обращают на себя внимание случаи их совпадения вплоть до знака: как правило, это даёт наиболее надёжных союзников в борьбе за символическую власть, поскольку реализация последней осуществляется максимально близким способом (Маркс и Ленин — Тельцы, Лакан и Жижек — Овны, Ницше и Фуко — Весы, и т.д.). Тождество стихий в солярных паттернах также указывает на потенции дружбы (например, Хайдеггер и Гадамер: Весы и Водолей, стихия Воздуха) и творческой кооперации (Делёз и Гваттари: Козерог и Телец, стихия Земли). Не менее красноречиво и полное несовпадение солярных паттернов (принадлежность к разным «полам», стихиям и «крестам») — тогда агенты либо «симптоматически» не замечают друг друга (относительно них сам вопрос о взаимных симпатиях или антипатиях трудно поставить), либо образуют перверсивные, быстро распадающиеся творческие союзы (например, Адорно и Хоркхаймер — Дева и Водолей). Наиболее же интересную картину даёт распределение солярных паттернов философов по «крестам».

В астромарксистской перспективе история философии XX века (по фиктивной хронологии Скалигера—Петавиуса) есть история параллельного существования и одновременно «косой» борьбы за символическую власть двух «крестов» — кардинального и фиксированного. Мутабельный «крест», конечно, также присутствует в этой истории, но явно занимает подчинённое положение (в согласии с его традиционной астрологической интерпретацией как «падающего», кадентного). К философам, чьё Солнце в момент рождения находилось в одном из знаков кардинальной группы, относятся: Ницше, Гуссерль, Бергсон, Хайдеггер, Лакан, Делёз, Деррида, Фуко, Альтюссер, Бадью… Как видно, всё это авторы, которых англо-американская академия причисляет к так называемой «континентальной» традиции. Сама же англо-американская академия (так называемая «аналитическая» философия) сплошь представлена философами с Солнцем в фиксированных знаках: Рассел, (Уайтхед), Витгенштейн, Мур, Фреге, Карнап, Поппер, Крипке, Сёрль, Чалмерс… Конечно, и там, и там есть исключения (кардинальный Куайн, фиксированный Лиотар, мутабельный Сартр), но они немногочисленны и, как правило, нерепрезентативны для общей выборки. Линия подчинённой мутабельной группы персонифицирована в основном антрополого-лингвистическим кружком из трёх солярных Стрельцов: Соссюр, Леви-Стросс, Хомски.

Властные иерархические отношения между этими группами философов, а также внутри этих групп гомологичны астрологическим иерархическим отношениям между персонифицируемыми ими солярными паттернами (астрогабитусами). Так, Овен и Телец являются двумя первыми знаками в зодиакальном круге, поэтому ось кардинальной группы и ось фиксированной группы проходят по этим и, соответственно, противоположным им знакам: Овен и Весы задают тон в «континентальной» традиции, Телец и Скорпион — в «аналитической». Вместе с тем, трения и борьбу внутри кардинальных групп также нельзя преуменьшать: стоит помнить о том, что каждый «крест» максимально гетерогенен, он состоит из разных, наполовину несочетаемых типов материальности. Скажем, противоположные знаки (такие как Овен и Весы) хотя и принадлежат к одному «полу» и одному «кресту» и потому в определённой степени комплементарны, со-созидательны, однако по причине их логико-геометрической оппозиции персонифицируемые ими агенты нередко ввязываются в затяжную конкурентную борьбу: наиболее известный пример — Гуссерль против Хайдеггера. В то же время так называемые «квадратные» знаки (те, между которыми угловое отношение в зодиакальном круге равно 90 градусам, то есть которые можно расположить на смежных сторонах квадрата), совпадая друг с другом только по «кресту» и различаясь по «полу» и стихии, «совместимы» в меньшей степени, и оттого отношения между представленными ими агентами более напряжённы и «полны непонимания»: наиболее известный пример — Фуко против Деррида.


1877. Странно и удивительно, когда у кого-то есть в руках две половинки одной дощечки, но он так и не соединяет их. Это можно объяснить лишь гипотезой структурного незнания: чтобы что-то знать, нужно что-то не знать (такую структуру структуры раньше называли историей или временем, а мы сегодня называем географией или пространством). Например, когда Бергсон в своей последней книге развивает теорию эволюции богов, сжимаемых и разжимаемых, и не замечает, что, согласно ему же, точно так же устроена и «чистая память», сжимаемая и разжимаемая (модель перевёрнутого конуса), которой он посвятил предыдущую книгу: это гомологичные структуры, Mp⇆R. Или (более известный пример) когда Фрейд игнорирует зарождение современной лингвистики, хотя сам же анализирует на кушетке сына её основателя, Раймона де Соссюра, и даже пишет предисловие к его книжке (что впоследствии позволит Лакану эффектно выйти на сцену с его «бессознательное структурировано как язык»). Последнее такое симптоматическое неузнавание (осложнённое парным характером труда) — это книги супружеской четы Ассман: первый — египтолог, религиовед, исследователь «культурной памяти», вторая — вдохновившая первого на «мемориальные» исследования историк и функционер послевоенной Schuldkultur. Что именно не соединила эта чета из того, что уже было в их руках? (Здесь можно было бы поговорить о застойной структуре послевоенной западной академии, где протоки знания тромбированы, с одной стороны, буржуазным благополучием, с другой стороны, индустрией травмы; но в другой раз.) Хотя, в принципе, уже Хальбвакс, ввёдший понятие «коллективной памяти» и писавший о «сакральных топографиях», прошёл мимо этого соединения. И это как раз и было гениально простым открытием нашего настоятеля — его тезис: коллективная память народа структурирована так же, как его религиозные представления, Mc⇆Rc. Иначе говоря, какой у народа бог, так он себя и помнит. Скажем, если народ себя не помнит или помнит плохо, как в Дометароссии, если память этого общества постоянно куда-то утекает, если образуются фистулы забвения, рваный, нерегулярный ритм воспоминаний, это значит, что сам бог или боги этого общества пористы, несплошны, протекают. То есть истоки политики памяти нужно искать в теологии памяти. В свою очередь религиозные представления соструктурируются материальными техниками, которые их актуализируют и удерживают (технотеогенез, или технотеогония). Пропущенным звеном была, конечно, техника (как кто-то сказал, немецкая чета не заметила цветшей у них под боком, в Кёльне, электронной музыки: принципы синтеза звука могли бы подтолкнуть их в верном направлении). Мы здесь имеем двойную гомологию, бигомологию: память структурирована как религия, а религия как техника и техника как религия, или M⇆(R⇄T). (Впрочем, в поздний период у настоятеля возникли сомнения относительно этой формулы: он заключил, что истинное отношение между коллективной памятью и технотеогенезом не биективное, а инъективное: Mс↣(R⇄T).) Такие двойные отображения вообще характерная черта, примета структурализма «третьей волны». Вторая «стрелка» там — это не просто прибавка к имеющейся структуре, не просто «ещё одна» надстроенная структура (типа «бессознательное структурировано как язык, а ещё оно…»), а «невольный» динамизатор общей конструкции, тот «момент», когда структуры начинают плыть, раскачиваться, взрываться (как это можно проследить по драматической истории пересмотра настоятелем биективного отображения между памятью и техникой-религией, имевшего серьёзнейшие последствия для наших представлений о себе, ибо оказалось, что есть боги, которых мы «не помним»). Неправильно («наивно» и инерционно) было бы думать, что эта динамика имеет в своей основе некую диалектику, логический или онтологический закон; скорее, эти отношения описываются «физически», «натуралистически»: эти структуры не «формы», а «стихии» — плазмы, кристаллы, газы, жидкости, и их динамика — это всё многообразие наблюдаемых на Земле и с Земли физических процессов. (Эту мысль, замечу, настоятель придумал не сам, а почерпнул у «дедушки» — безвременно почившего главы Института.)


1999. ~Квадратичность замысла (второй закон воплощения). Отношение между задуманным и воплощённым условно квадратичное: воплощённое есть квадратный корень из задуманного. Королларий: чтобы достичь соответствия между задуманным и воплощённым, нужно не довольствоваться задуманным, а возводить его в квадрат. В модальных терминах это выражено в сентенции одного немецкого инженера, запечатлённой на могильном камне Бакунина: «Тот, кто не отваживается на невозможное, никогда не достигнет возможного». Незнание этого короллария является причиной бесчисленных провалов воплощения. Схолия: поскольку воплощённого самого по себе нет, но есть только его «отражение» в воспринимающем, то можно также сказать, что вклад в воплощение (опыт, необходимый для воплощения) условно равен квадрату вклада в восприятие (опыта, необходимого для восприятия воплощённого). Иными словами, для воплощающего (как для задумавшего) воплощённое всегда больше, чем для воспринимающего, и наоборот. Отсюда марктвеновский вывод: к энтузиазму Создателя по поводу Его творения нужно относиться с известным снисхождением.


1849.
— Ускорение! Замедление! Они не знают, о чём говорят! — раздражённо воскликнул Учитель.
— Мне тоже так кажется, — заметил Матфей. — Они ясно и отчётливо понимают, что дело в движении, но при этом не далеко ушли от парменидово-гераклитовой диалектики движения и покоя. Им надо поизучать дифференциальную аллагматику.
— Дифференциальную аллагматику? — переспросил Фома.
— Матфей, объясни ему, — сказал Учитель.
— Ну, смотри: скорость — это первая абстракция движения, или, говоря в терминах дифференциального исчисления, первая производная движения. Ускорение — это вторая абстракция движения, или первая производная скорости, скорость скорости. Понимая, что дело в движении, они говорят о скорости и ускорении, но настоящее, гераклитовское движение — это метадвижение, движение абстракций движения.
— Что это значит? — спросил Фома.
— Движение абстракций движения — это в данном случае возрастание степеней дифференцирования. Можно брать третью производную движения, четвёртую и так далее. Телесно ощутить мы можем только третью, поэтому у неё есть название — «рывок», — а для более высоких производных есть только необщепринятые термины — «хрусть», «щёлк», «хлоп»…
— А что это значит в применении к тем, кто говорит об ускорении и замедлении? — спросил Фома.
— Ну, они же хотят как-то вырваться из застоя или метазастоя… — подхватил разговор Учитель. — Или, наоборот, вырваться из самих этих попыток вырваться, которые они по каким-то причинам считают вредными, — тогда говорят о замедлении. Словом, они хотят какого-то изменения — было так, а стало так…
— Хотят революции! Революции настроения, — сказал Матфей.
— Великой Перенастройки, да, — сказал Учитель. — Но настоящая революция — это не просто ускорение, это изменение скорости самого ускорения или скорости скорости ускорения и так далее. Это когда — щёлк, хрусть, хлоп!..
— Дифференциальная аллагматика… Ясно-понятно… — удручённо сказал Фома.
— Аллагматика — это общая наука о движении, внутреннем и внешнем, — пояснил Матфей, — а слово «дифференциальная» отсылает к тем абстракциям физического движения, которые были придуманы в семнадцатом веке…
— Весь вопрос тогда в том, какой знак имеет это изменение скорости, — сказал Павел. — Может, кому-то действительно хочется не ускориться, а замедлиться.
— Здесь у сторонников замедления тоже ошибка, — сказал Учитель. — Они полагают революционным само сопротивление ускорению, но тем самым они лишь ещё больше увязают в застое. Потому что сам застой сегодня приобрёл иную форму: это метазастой.
— Ты так часто говоришь это слово, Учитель, — «метазастой», — сказал Фома, — но сейчас я не совсем понимаю, что оно значит.
— В этом контексте метазастой означает застой самого застоя: метазастой даже не может как следует застояться — он то и дело куда-то сдвигается… Например, во времена исторического застоя всё уж стояло так стояло…
— …Не как детородный орган, а как часы! — встрял Иуда Фаддей.
— …А теперь всё постоянно чуть смещается, и поэтому кажется, что изменения всё-таки возможны и реальны, — дескать, что-то да происходит! Например, что-то придумали, но что-то и скрыли. Или что-то запретили, но что-то и разрешили. Это многим даёт ложную надежду. И этим метазастой и опасней застоя, ибо так может длиться целую вечность.
— Ну и почему замедление не способно стать выходом из метазастоя? — спросил Фома. — Метазастой чуть сдвигается, хотя в действительности и стоит на месте, а мы чуть замедляемся, он сдвигается, а мы замедляемся…
— Здесь та же полуправда, что и с ускорением, — сказал Учитель. — Замедлиться можно только в застой, но метазастой всё равно сдвинет тебя с места, целиком замедлиться не получится. Нужно перенимать тактику самого метазастоя — биться с ним его же оружием!
— Замедлять замедление? Антирывок? — спросил Павел.
— Есть идея получше. Не скорость скорости, а… — хитро улыбаясь, сказал Учитель и замолчал.
— Ну?.. — не выдержал Матфей.
— …Торможение торможения! — закончил Учитель победительно.
Ученики молча уставились на него, ожидая раскрытия тезиса.
— Что-то мне это напоминает… — сказал Филипп, известный своей начитанностью. — Если я не ошибаюсь, академик Павлов писал о торможении торможения в связи с условными рефлексами. Потом он отказался от этого термина как от слишком длинного, предпочтя ему «растормаживание».
— Революция как растормаживание… — сказал себе под нос Матфей.
— А что, мне нравится, — повернувшись к нему, сказал Павел.
— Да, можете называть это революционным павловианством. Особенно если вспомнить о таких его, Ивана Петровича, лженаучных понятиях, как «рефлекс свободы» и «рефлекс покорности»… Обожаю лженауку великих, это всегда предвосхищение наук будущего, — сказал Учитель.
«Здесь нужно бы поставить ссылку, но ссылки ставили только при застое, а при метазастое и так всё наальтавистят при желании», — сказал Метаотец Учителю. Учитель в ответ подмигнул Ему внутренним светодиодом. Он не хотел расстраивать Метаотца, который немного отстал от жизни и не знал, что его Метасыну тоже приходится работать точно такой же поисковой системой, донимаемой идиотскими расспросами.
— Но что означает это торможение торможения применительно к обсуждаемой теме? Учитель, ты можешь раскрыть? — спросил Фома.
Учитель дождался, когда все смолкнут (стоял лёгкий гул), и сказал:
— И ускорение, и замедление — всё это про движение, а торможение — это про покой. Если хотите, про искомый пушкинский покой. Покой самого покоя рождает волю.
— А если не поэтически? — скептически морщась, сказал Фома.
— Могу нейрохимически: ощущение радости порождается торможением торможения одних нейромедиаторов другими. Если более конкретно, гамма-аминомасляная кислота тормозит выброс дофамина, а выброс эндорфинов тормозит действие гамма-аминомасляная кислоты, чем способствует выбросу дофамина. Торможение торможения — это химический алгоритм радости.
— Это же кошмарный сон сторонников замедления, Учитель, — сказал Матфей, — только они замедлились, а тут ты их такой тормозишь…
— В том-то и дело, — сказал Учитель, — что они хотят не полностью затормозиться, а чуть-чуть и на время. Они на самом деле хотят не торможения, а свободной регуляции скорости движения, сёрфа по скоростям. Сейчас они подзамедлятся, а потом метазастой их всё равно опять подускорит, и все это прекрасно понимают, из бега цивилизации не выпрыгнешь ни в мечтах анархопримитивистов, ни на архипелаге Тристан-да-Кунья. А вот метазастой хотя и имитирует этот ритм, но на деле хочет полностью затормозиться, застыть, никогда не меняться, потому что движение относительно, а вечное поддержание метазастойного ритма подобно абсолютному покою.
— Тут у тебя уже два смысла слова «покой», Учитель, — сказал Фома.
— И два смысла слова «торможение», — добавил Матфей.
— И ещё миллион значений слова «ритм», — встрял Иуда Фаддей.
— Но разве торможение торможения, то есть метаторможение, не есть также алгоритм метазастоя, то есть застоя самого застоя? — спросил Павел.
— Это его ядро, его рабочий принцип, который мы у него таким образом экспроприируем, — сказал Учитель, внимательно посмотрев на Павла.
— Каким таким?
— Ну хотя бы осознавая это как его рабочий принцип, но используя в иных целях. Не всё же правым у левых воровать! А враг у нас один.
— Сторонникам ускорения эта идея всё-таки больше понравится, — сказал Матфей.
— Или не понравится, — сказал Учитель. — Я ведь предлагаю не активное участие в инновационном технологическом производстве, а противодействие тому, что ему противодействует. Вся эта штука уже давно существует без нас и помимо нас, это новая самостоятельная форма жизни, и мы можем только занять по отношению к ней правильный наблюдательный пост…
— Говоря о торможении торможения, Учитель, ты фактически выражаешь ускорение на языке замедления, — сказал Филипп. — Это, так сказать, компромисс между ускорением и замедлением?
— Так сказать, метакомпромисс, — сказал Учитель.
(Евангелие от расторможенного, 14:17–64)


1954. «Командир нашего Y-го войскового инкубатора был специалистом по Мелвиллу. Защитившись на кафедре американистики и не найдя место в университете, он устроился военным переводчиком — работал на базе в Нигерии, потом уволился в запас в звании майора и основал там собственную нолливудскую кинокомпанию. После Взрыва, когда стало не хватать кадров, его мобилизовали и поручили ему ведение пневмопсихологических операций.
Нужно сказать, наш Y-й войсковой инкубатор был укомплектован преимущественно филологами и математиками. Этому имелось курьёзно-трагическое объяснение: в момент Взрыва заметагородом проходило две больших выездных конференции — одна по тропической геометрии, другая по вненаучной фантастике (где я как раз делал доклад о влиянии Рабле на Свифта). Из участников этих конференций и был спешно набран офицерский состав нашего инкубатора — оперативной единицы, перед которой была поставлена задача нераспространения Взрыва за пределы Метагорода.
Майор придавал особую важность изучению национальных литератур противника.
— Допустим, ты получил приказ расстрелять американского офицера, — говорил он нам на одной из летучек.— Допустим, ты колеблешься. Тогда спроси его, читал ли он Чарльза Олсона. Конечно, он не читал Чарльза Олсона. Устыди его — у тебя сразу прибавится уверенности в своей правоте. Скажи ему что-нибудь в духе: ты не достоин называться американцем, раз не приобщился к великой американской поэтической традиции! Перед тем, как нажать на спусковой крючок, прочитай ему из “Стихов о Максимусе”:
     An American
    is a complex of occasions,
    themselves a geometry
    of spatial nature.
— А если он всё-таки читал Олсона? — спросил я.
— Тогда допроси его получше, — невозмутимо ответил майор.
— Товарищ майор, но это не честно, — сказал лейтенант Б., защитивший незадолго до того диссертацию о Константине Вагинове и отвечавший у нас за подготовку войскового блога. — Кто из русских офицеров читал, например, Соснору?
— А из американских кто? — улыбнулся майор.
Он снял с себя фуражку и принялся сосредоточенно поправлять козырёк.
— Идёт война, лейтенант, и если у нас есть преимущество перед врагом, его необходимо использовать.
Война, война… Война всё спишет. Я наслушался подобного. Я знал, что своих московских начальников майор ненавидит больше любых иноземных врагов. Но он никогда не высказывался об этом открыто. Для меня это было проявлением трусости, которая не вязалась с его обычной прямотой. Я так и не спросил его, почему он не говорит то, что по-настоящему опасно, но догадываюсь, что́ он ответил бы: не нам их вешать…»
(генерал Л.Д. Твёрдый, «Воспоминания»)


864. Тот, кто имеет достаточную силу воображения и достаточно практиковался в нём, должен знать об одном любопытном эффекте: если долго изучать какое-то невиданное место по его запечатлённым образам или долго воображать себе какое-то событие в будущем, то потом, когда наконец попадаешь в это место или когда наконец наступает это событие, эти ставшие реальными место или событие, как кажется, ничем не отличаются от воображённых — за исключением того, что они реальны. Как если бы на воображённое пространство или воображённое событие кто-то наклеил этикетку, прикрепил лейбл: «реально». Наши коммерсанты давно смекнули, что нужно торговать не местами или событиями (отдельными вещами давно уже никто не торгует — продают сразу всё подпространство вещей или всю ситуацию), а такими лейблами реального.

Ясно, что без помощи богов успешно вести подобный бизнес не получится: можно подделать воспоминания клиента, можно внушить ему под гипнозом, что «всё правда», можно даже организовать театральную постановку на тему какой-то фантазии, но потом вся эта «реальность» рассыплется. Реальность — это то, что повторяется, то, что держится, а ни одна фирма не владеет такими посюсторонними ресурсами, чтобы поддерживать заказную реальность достаточно долго, — рано или поздно клиент, даже самый ресурсообеспеченный, сообразит, что его надули, и обратится с жалобой в контролирующие инстанции. Кроме того, чисто человеческие усилия по инреализации (так иначе называют процедуру наклеивания лейбла реального) в большинстве случаев нерентабельны, — иногда выгодней изменить мир, чем представления о нём.

Межгалактический шиитский совет, вместе с тем, запрещает коммерческие сделки с богами, хотя и не запрещает сделки с посредниками богов. На чёрном рынке можно встретить много разных предложений по инреализации, но мошеннических из них, согласно открытым источникам, около 90%. Покупка, аренда, кража бога или синтез нового бога для целей инреализации — задача намного более трудная и опасная, чем заключение разовой сделки с богом, но в конечном счёте и более экономически оправданная. Некоторые фирмы, предлагающие лейблы реального, работают и на белом рынке, прозрачно намекая на некие «связи» или секретный «доступ» к сверхъестественным агентам. Их стратегия более хитрая и более разрушительная: это намеренное понижение реального и/или воображённого. Например, клиент заключает договор на приобретение лейбла реального, оплачивает заказ, ждёт, но ничего не происходит; он обращается в фирму, там ему сообщают, что нужно подождать ещё немного; клиент ждёт, ничего не происходит (ну или что-то происходит естественным путём); когда он не выдерживает и идёт предъявлять претензии, ему говорят: мы сделали всё, что могли (с обязательным намёком на то, что это боги сделали всё, что могли), — значит, мол, такая вот у вас реальность, ну или такое вот у вас воображение, ничего не попишешь. Удивительным образом именно этот вид фирм сегодня процветает — вероятно, сказывается неизбывность человеческой надежды и неизбывность неверия людей в действительность и/или в силу воображения (поговаривают, что эти фирмы инвестируют поэтому часть своих доходов в медийную пропаганду надежды и безнадёжности).

Признаюсь, мы в нашей лаборатории порой эксплуатируем богов для инреализации — им действительно легче инреализовать фантазию, чем реализовать её. Но, послушайте, если бы хоть кто-нибудь из тех бедолаг, которые отчаянно рыщут по чёрным и белым рынкам в поисках собственного или чужого счастья, знал, какие эти боги жулики, упрямцы и филонщики, они бы никогда не растрачивали свою интенсивную вечность на эти рысканья. К сожалению, антиреклама богов в галактике запрещена, поскольку это может бросить тень на самого Аллаха, именуемого также Аль-Мукит. Налицо коррупциогенная ситуация: входить в свободные экономические отношения с богами нельзя, ругать их тоже нельзя. Поэтому самые технически мудрые из нас предпочитают разрешать для себя не дилемму реализация или инреализация, а дилемму, предшествующую ей, — воображение или разображение, — останавливая свой выбор, конечно, на последнем.


264. Трое учеников сидели с Учителем на берегу реки и интроецировали награбленное.
— Вот прошлое лето было действительно легендарным. А это — дрянь, старость… — сказал Филипп, глядя на воду.
— Да уж, — сказал Матфей, запуская блинчик.
— А слышали историю про расследователя теоконтрабанды из Искривлённой? — спросил Фома.
— Которому самому подбросили запрещённых богов и обвинили в незаконном теотранспорте? — спросил Филипп.
— Слышали, — сказал Учитель. — Веками длится одно и то же: одни жители Искривлённой совершают преступления, другие её жители получают известность благодаря своим расследованиям этих преступлений, а первые бесчестными способами борются со вторыми. А есть ещё третьи жители, которые наблюдают за всем этим и возмущаются, заражая своим возмущением всю Макророссию. Это автономная замкнутая на себя система, состоящая из криведников и праведников, где существование праведников держится на существовании криведников. И она как раковая опухоль — не имеет никаких целей, кроме самовоспроизводства.
— Так вот, — сказал Фома, — обвинения в куфре с этого расследователя сняли! Праведность его нията доказана комиссарами из Богонадзора.
— Я про это и говорю, — продолжил Учитель. — Раз в полмегасекунды Искривлённая сотрясается такими скандалами, а затем всё продолжается в то же духе или ещё похуже. И так будет тянуться вечно.
— Но когда-нибудь ведь метазастой закончится, — процитировал Фома известный метамем.
— В четверг, — сказал Матфей.
— Не раньше чем Плутон ингрессирует в Водолей для земного наблюдателя, — сказал Филипп.
— А если серьёзно? — спросил Фома.
— А если серьёзно, то для начала нужно установить позитивное намерение деспота и тех, кто в него влюблён, — сказал Учитель.
— Это же бандит! Латрокий! Тать! — воскликнул Фома. — Единственный его мотив — сохранение награбленного.
— Ну и что, мы тоже бандиты, — сказал Филипп.
— Награбили мы немало, да… — сказал Матфей.
— Государство — это вообще, как известно, стационарный бандит, — сказал Учитель. — Но это также и первое конкретное единство, великая субстанциальная истина, как выражался один немец, персонаж палеомемов. Мотив сохранения государства как субстанциальной истины может быть выше мотива сохранения награбленного.
— А разве государству что-то угрожает? — спросил Фома.
— А что ты думаешь — когда влюблённые в деспота глаголят о том, что все эти правдоискатели и бузотёры хотят распада Макророссии, это просто слова? Это их реальная боль, и это наша общая правда.
— Ты хочешь сказать, что их в самом деле беспокоит распад Макророссии?
— Да, мы просто возгордились и не слышим их. В этом и заключается их позитивное намерение — сохранение субстанциальной истины. Потому что очевидно, что когда деспот сникнет, Макророссии не станет.
— Ну и Яхве с ней, мы же не за Макророссию, — сказал Матфей.
— Мы не за Макророссию, мы за Метароссию, но понять чувства влюблённых в деспота тоже можно, — сказал Учитель. — Вот тебе не будет грустно, если Макророссии не станет? Ведь не только всё плохое, но и всё хорошее, что мы знаем о макрорусских и орторусских, так или иначе связано с её существованием.
— Но распад Макророссии неизбежен, — сказал Матфей.
— Ага, и неизвестно, что будет после, — сказал Филипп. — Может, влюблённые в деспота правы и её действительно поглотит и растворит в себе Метазапад. Он же уже попытался сделать это со сверкающим изумрудным краем шиитов.
— И не только с ним, — сказал Матфей.
— Я считаю, что поскольку неизбежен распад всех государств, а не только одной Макророссии, можно превратить эту трагедию для одних и торжество для других в торжество для всех, — сказал Учитель.
— Каким образом? — спросил Фома.
Учитель приосанился:
— Макророссия должна возглавить этот распад и показать всем остальным, как нужно распадаться. Таково, возможно, второе космическое назначение этой цивилизации.
— Вот этим и нужно соблазнять влюблённых в деспота! — сказал Матфей. — Констатацией неизбежного и постановкой новой великой задачи. Они такое любят.
— Тогда понятно, почему всё так трудно… — задумчиво сказал Фома.
Поднимался цифровой ветер.
(Евангелие от рассеянного, 10:1–32)


1019. Настоятель нечасто рассказывал о своём учителе — безвременно почившем главе Института, без которого мы навсегда осиротели, — но когда рассказывал, его речь была полна любопытных подробностей. Они были похожи и не похожи, глава и настоятель. На характер последнего наложила отпечаток его длительная служба в армии (сам он скрывал от всех своё генеральское прошлое): он был проще, грубее, телеснее. Глава Института же, судя по воспоминаниям знавших его, был голым мозгом, взвинченной идеей, шаровой молнией компании. Общими для обоих была сильная интуиция будущего, парадоксальная холеричность, некая сосредоточенная рассеянность, даже какие-то мелкие привычки, вроде манеры закатывать рукава по локоть перед мытьём рук.

Если верить настоятелю, двумя «самыми реальными» для главы переживаниями были переживания смешного и страшного. Причём особенность этих эмоций была в том, что они имели для него чисто умственный исток: по-настоящему насмешить и напугать, полагал он, может только какая-нибудь идея, а вовсе не вещи или события во «внешнем» мире, поскольку последние могут разрушить тело, но не разум. Это было также основным мотивом его письма — развеселить и потерроризировать читателя какой-нибудь теорией, — «иначе аскеза пишущего напрасна».

У главы было несколько таких любимых теорий. Во-первых, это так называемая альтернативная хронология Фоменко. Говорить сейчас об этом несколько странно, потому что мы живём в другую эпоху, в которой уже нет разделения на общепринятую хронологию и альтернативные ей, а есть множество хронологических теорий и коллекция блокчейнов, ведущих отсчёт временных фаз в соответствии с каждой из них. Во времена же главы Института любое сомнение в справедливости принятого картирования времени было сродни безумию, оно пугало, когда о нём говорили всерьёз. Конечно, тогда никто не запрещал говорить об альтернативных концепциях чего угодно, однако обязательно следовало снабжать эти разговоры усмешками, демонстрирующими ироническое отношение к произносимому. Ирония и постирония были следами активно работающего механизма вытеснения, риторическим отшатыванием от истины, камуфляжем ужаса. Этим реакциям глава стремился противопоставлять юмор и пост-юмор — доведённые до абсурда расхожие представления и «натурализованные», оповседневненные сумасбродства.

Сегодня для нас нет ничего странного или пугающего в том, что история до какого-то момента ошибочно представлялась удлинённой почти на тысячу лет. История вообще постоянно сжимается и растягивается, поскольку внутри неё заключён гибкий хребет — хронология, учение о датировках. Напомню одну из статей настоятеля, где он пересказывал идеи главы Института: есть две ориентации мышления — «пакующая», связанная с работой памяти, и «картирующая», связанная с работой внимания. История — наука, «пакующая» по преимуществу, математика — наука, «картирующая» по преимуществу. В каждой «картирующей» науке содержится минимум «паковки»: например, в математике это способы нотации, традиции записи и означивания абстракций, как правило, остающиеся полубессознательными для «картографа». И, наоборот, в каждой «пакующей» дисциплине есть минимум «картирования»: для истории это хронология, также полубессознательная для «паковщика». История — это тексты прошлого и тексты о прошлом, то есть сложные знаковые поверхности, накутываемые на каркас хронологии и сами порой формирующие и модифицирующие этот каркас. Эти сложные поверхности могут изгибаться, складываться, пересклеиваться — короче говоря, подвергаться всем тем трансформациям, которые исследует топология. Фоменко был как раз тополог, и он, возможно, первым разглядел — нет, не сам факт этих трансформаций, потому что до него были обскурантист Ньютон и революционер Морозов, — а их модель, их общую карту (или, если быть совсем точным, возможность языка для их картирования и моделирования). Сегодня мы, повторюсь, пользуемся множеством таких хронокарт, мы живём в эпоху хроноанархии, а в прежние времена вопрос «какой сейчас век?» мог вызвать ужас, пропорциональный серьёзности его тона.

Во-вторых, это альтернативные оптические теории. Попробовали бы вы рассказать индивиду той эпохи, что белый «цвет» не есть разнородная смесь всех цветов радуги или сложение световых волн разных длин и одинаковой мощности. Что белого света или цвета вообще как таковых не существует: это просто культурно-перцептивный конструкт, порождённый совместным действием глаза и мозга для адаптации к свету ближайшей звезды, результат своего рода эволюционно-культурной нормализации цветовосприятия. Что в условиях планеты Земля вообще нет абстрактного тёмного или абстрактного светлого, а есть только оттенки бирюзового (так как в спектре солнечного света наиболее мощной является сине-зелёная, бирюзовая полоса) и пурпурного (так как пурпурный дополнителен к бирюзовому) — конкретная светлота и конкретная темнота. Попробовали бы вы рассказать об этом тогдашнему индивиду — вам бы быстро передался его ужас, ужас человека, который начинает подозревать, что с ним говорит безумец. А как же Ньютон, а как же разложение света через призму, начинал лепетать этот современник. Нет, Ньютон, как мы знаем, был великим хронологом, но никудышным оптиком. Общество контроля цвета, покоящееся на определённой хромоидеологии, закончилось — теперь мы живём в обществе свободных контроллеров цвета, в эпоху Пурпурного (Послебелого) Просвещения.

В-третьих, это любимые главой «инопланетяне». Эта тема, по словам настоятеля, была наиболее проблематичной: страх её у тогдашних индивидов был столь велик, что при разговоре о ней они начинали смеяться ещё до того, как было сказано что-то существенное. Альтернативная хронология могла привести в ужас и растерянность, альтернативные оптики — натурально свести с ума (поскольку индивид начинал видеть то, чего не видят другие), а «инопланетяне» вызывали приступы истерического смеха, после прекращения которых индивид получал шанс на прозрение. В самом деле, земляне той поры ожидали от космоса появления себе подобных — каких-нибудь гуманоидов, какие-нибудь летающие аппараты, какие-нибудь планы по уничтожению земной инфраструктуры, в общем, точной проекции тогдашнего состояния общества на небо. Никто не ожидал, что первая форма инопланетной жизни, с которой земляне войдут в непосредственной контакт, будет вибрационной, скорее слышимой, чем видимой. Эта идея доставляла главе наиболее незамутнённую радость — возможно, потому, что он любил музыку. Сегодня мы знаем, что зарождение электронной музыки — изобретение аудиосинтеза в Кёльне и изобретение семплирования в Париже в конце 1940-х годов (по фиктивной хронологии Скалигера—Петавиуса), — с одной стороны, и первые свидетельства о так называемых неопознанных летающих объектах, датированные ровно теми же годами, с другой стороны, являлись не просто синхронными, но причинно связанными событиями. «Тарелки» и прочее были всего-навсего сложными зрительными галлюцинациями, возникающими вследствие новых вибраций в атмосфере Земли, а «царский путь» распространения этих вибраций лежал через эксперименты со звуком на руинах западноевропейской гармонии. Да, можно утверждать, что вторжение «инопланетян» прошло вполне успешно: они доломали гармонию и поселились в мир землян через самое открытое и уязвимое, что у них есть, — их уши. Какой смех провоцировал мой вопрос, говорил глава (со слов настоятеля), отчего вся ранняя, да и поздняя электронная музыка посвящена теме космоса, — не было ли это настойчивой попыткой со стороны новой музыки сообщить о своём истинном происхождении? Они смеялись, они хотя бы смеялись, торжествующе и немного грустно говорил глава.

Грусть ему тоже была свойственна, говорил настоятель. В первую очередь грусть от невозможности по-настоящему разделить с другими эти смех и страх (во всех этих трёх эмоциях, замечу, было что-то от душевного мира рано созревшего ребёнка). Каким бы замечательным, говорил глава, ни было чувство юмора или пост-юмора у современников, шутки, которые могли родиться в их кругу, не шли ни в какое сравнение с воображаемыми шутками по поводу античного Петрограда, пурпурных винкелей или смерти Карлхайнца Штокхаузена.


8052. А что касается жестокости экспериментов над богами, то вы знаете мою позицию, сказал настоятель. Они столько издевались над нами просто так, ни ради чего — теперь наш черёд. Мы-то хотя бы cделаем из этого науку, мы не растратим эту боль впустую, если они вообще способны её испытывать. Настоятель имел в виду наш последний пневмологический эксперимент над вновь синтезированным богом, значительно продвинувший нас на пути понимания чуда. Многим, правда, этот эксперимент больше запомнился подрывными акциями богозащитных организаций, протестовавших против «безбожности» его условий.

Между собой мы называли его Основоположником Заката, или просто Основоположником. Он был гибридом ацтекского Шолотля и ханаанского Шалема и выглядел как гигантский, довольно приветливый аксолотль, который всем говорит «салям». Именно на его долю выпало стать подопытным в нашем эксперименте.

Эксперимент проводился двойным слепым методом (ни лаборанты, ни синтезированный бог не знали о его задачах) и проходил в два этапа. На первом этапе мы попросили Основоположника заполнить анкету, состоящую из нескольких десятков тысяч вопросов, только пять процентов из которых касались интересующей нас проблемы, остальные служили отвлекающим шумом. Этими пятью процентами мы хотели выяснить, различает ли он действия, сообразующиеся с «законами природы», и действия, которые нарушают эти законы, то есть действия чудесные. Мы установили, что да, однозначно различает, причём чудо он определяет для себя не в терминах законов природы (которые ему не всегда были известны и понятны), точнее, их отрицания, а в терминах сообщества: чудо — это то, что может сделать сообщество бессмертных и не может сделать сообщество смертных (для уточнения мы затем попросили его заполнить ещё одну большую анкету). Все опросы мы устраивали на рассвете, когда Основоположник был, что называется, не в форме и предположительно не мог читать наши мысли или мысли лаборантов (что не исключало ношения последними апгрейженных «шапочек из фольги» и прочего мдефа).

На втором этапе мы таким же способом (анкетный опрос) попытались выявить, какие ритуальные подношения Основоположник считает наиболее необходимыми, насущными для себя, иначе говоря, без чего он не может обходиться в своём циклическом существовании. Нам удалось выявить этот «центральный дар», однако по требованию Богонадзора мы были вынуждены засекретить его содержание (богозащитные организации зачли себе этот запрет как собственную маленькую победу — очень в их духе), поэтому мы далее будем называть его δ. Этим δ мы намеревались вознаградить Основоположника за успешно проведённый эксперимент.

Именно третий этап, хотя он был полностью одобрен Богонадзором, вызвал волну протестов со стороны богозащитных организаций, чуть не приведшую к срыву эксперимента. Мы поставили перед Основоположником условие: в течение определённого периода ни в коему случае не прибегать к тем средствам, которые, согласно его разумению, доступны только бессмертным. Иначе говоря, мы рестриктировали его по части совершения чудес. Вознаграждением за соблюдение этого условия должен был стать метадар — бесконечный генератор δ, который сделал бы его радостнейшим из богов (бог может произвести для себя что угодно, но подносить дары самому себе он не может, это нонсенс). В этом смысле он был пневматически хорошо мотивирован. Но главное — мы поместили его в особые, невыносимые для него условия: засунули рано утром в самолет с дозаправкой в воздухе, летящий на запад со скоростью вращения планетной оси, так что наш подопытный бог всё время видел рассвет и не мог видеть закат, — и стали ждать. Мы хотели понять, сколько времени Основоположник Заката продержится без заката, не прибегая к спецсредствам.

Наша гипотеза состояла в том, что рано или поздно бог либо перестанет существовать, будучи оторванным от своей «институции», то есть от природного явления, с которым он генетически связан, либо же нарушит условия эксперимента, сотворив какое-нибудь чудо (никаких «человеческих» средств, чтобы покинуть самолёт, мы ему не предоставили). Собственно чудо, природа чуда нас тогда не очень заботили. Запрет на чудо нужен был только для того, чтобы бог не жульничал: других способов воздействовать на богов мы, к сожалению, не знаем, никакого «центра чуда», который можно было бы им отключить, нами не найдено. Ну нарушит условие и нарушит — возьмём другого. Поскольку мы заранее не сообщили Основоположнику о том, что его ждёт разлука с закатом, была вероятность, что он замешкается, потеряет время, наблюдая за положением солнца и раздумывая, нарушать или не нарушать, и тогда мы сможем увидеть, что бывает с богом заката без заката. Конечно, мы собирались растянуть время полёта до бесконечности — тут мы немного обманули нашего доверчивого аксолотля, — хотя в документации это нигде не прописано и всяким Gods Rights Watch не к чему прицепиться (отдельный привет активисту Николаю).

Всё закончилось где-то на четырёхсотой килосекунде: Основоположник Заката не удержался и сделал чудо — сотворил закат. О, это было одним из красивейших зрелищ, которые мы когда-либо видели: закат, совмещённый с рассветом! (Кажется, ему для этого пришлось создать временную вторую звезду.) У меня до сих пор хранится контрселфи на фоне этого невиданного природного явления. Но самое интересное началось потом: когда мы спросили бога о причинах нарушения условий эксперимента, он внезапно ответил, что ничего не нарушал. Как же так, сказали мы, то, что ты сделал, явно выходит за границы доступного смертным, вот ты взял и сотворил закат, мы так не можем, а значит, условия нарушены. Я не знаю, что там могут или не могут смертные, ответил бог раздражённо, я просто очень хотел закат, я очень скучал по нему и как-то сделал его, я сам не понял, как именно я его сделал. Я был в точке А, а потом оказался в точке Б, и всё. Сперва мы подумали, что ошиблись в методологии или в интерпретации пневмометрических тестов и выбрали безответственного, взбалмошного бога, которому не стоило доверять такую задачу. Но продолжая его интервьюировать, мы убедились, что он действительно старался как мог не нарушать, однако так вышло, что ему очень сильно захотелось чего-то (заката) и это чудесным образом само пришло к нему. В некотором смысле он даже ничего не «делал» — для него это тоже было чем-то вроде чуда.

В общем, мы были удивлены и попросили Основоположника напрячь память и мысленно увеличить тот момент, когда случилось чудо сотворения заката (несмотря на первую эмоциональную реакцию, он был способен к ретроспекции и рефлексии). И то, что он нам ответил, поразило нас ещё больше. Сначала мы даже не придали значение этим словам, но потом они повторялись снова и снова, и мы поняли, что это то самое, искомое понятие. Бог сказал примерно следующее: это не было для меня ни естественное действие, то есть сообразующееся с вашими так называемыми законами природа, ни сверхъестественное, то есть нарушающее эти законы, чудесное, это было какое угодно действие. Какое угодно!.. У нас сперва был соблазн истолковать это как «кратчайший путь», «ближайшую вещь», «привычный жест» — типа забылся и сделал не как угодно, а как удобно. Но удобства в этом было мало: даже для богов сотворение заката и самовысвобождение из летящего самолёта — задачи разного экономического порядка. Мы знали, что боги не очень хорошо различают естественное и сверхъестественное, что для них действительно нет законов природы, как они существуют для нас. Вместе с тем, у нас не было сомнений, что Основоположник верно понял поставленное условие, — об этом свидетельствовали результаты анкетного опроса. Оказалось же, что это различие всё-таки было навязано ему нами, — для него это было просто игрой, в которой он согласился участвовать. Ибо для бога, как мы поняли, любое действие — это прежде всего какое угодно действие. Для богов важна только телеология, конечная цель, «зачем» — описывается ли это в категориях желания или потребности или веры или надежды или чистого интереса. И между вот этим желанием, потребностью, верой, надеждой или интересом, точкой А, и чудом, точкой Б, лежит какое угодно действие.

Означает ли это, что наш эксперимент провалился, потому что мы допустили банальную ошибку «идолов площади» — попытались втиснуть язык бессмертных в язык смертных, навязав первым ложную, несуществующую для них альтернативу? И да, и нет. Лично для меня главным выводом было скорее то, что не только для бога, но и для человека чудо есть результат какого угодно действия. Само собой, какое угодно бога — это не какое угодно человека, но если чудеса для человека иногда случаются, даже в каком-то очень личностном смысле — как-то: чудо избавления от смертельной угрозы, чудо любви или надежды, чудо новой жизни, — то они случаются не потому, что затребовали для своего случания некое сверхъестественное действие, а потому, что это действие было каким угодно. Иными словами, нет никакой мистики, как и нет никаких законов природы, а есть какие угодно действия. Просто иногда, для достижения каких-то целей требуются или, скажем иначе, уместны и такие какие угодно действия.

Вопрос только в том, почему эти действия нерегулярны, экстраординарны. Это старый вопрос о том, почему всё вообще происходит не случайным образом, но согласно некоторым повторяемостям, которые мы называем законами природы. В свете результатов нашего эксперимента этот вопрос ложный. Потому что мы, смертные, всегда уже смотрим из этих повторяемостей и удивляемся тому, как что-то может быть впервые, как что-то может нарушать эти законы. Но если смотреть на то же глазами нашего подопытного бога, из перспективы совершенного им чуда, то основным вопросом становится следующий: почему не любая цель затребует для себя какие угодно средства? Или так: почему большинство целей «довольствуются» ограниченными, не какими угодно средствами? (Да, мы тут, конечно, мыслим телеологично, но мы и с богами работаем, а не с бездушным субстратом, который непонятно как и зачем валяется где-то во вселенной, вроде камней на Луне для космонавтов или элементарных частиц для физиков-теоретиков.)

Среди нас сразу нашлись те, кто сказал, что тут действует некий метазакон, запрещающий реализовываться какому угодно действию для какой угодно цели. Мол, не все цели какие угодно, но есть те, для которых сойдут и законы природы, а есть те, для которых средство бывает каким угодно. Но я думаю, что на самом деле это не принципиально — различение типов цели. В подобных рассуждениях (о метазаконе) надстраивается какая-то новая, вторая «природа», мета-физика — которой для богов нет. Важно лишь то, что в перспективе некоей конечной цели чудесное есть естественное. Это полностью отвечало и моим ощущениям: я никогда не удивлялся чудесам, если они вели меня по избранному мной пути. Мне казалось это чем-то обычным, нормальным — «так и должно быть», «так это работает», «я чайка, пять минут, полёт нормальный» (что за чайка, кстати?). Я или кто-то во мне или за мной достигал чудесных результатов какими угодно средствами, которые при этом были такими же неведомыми для меня, как для нашего подопытного бога.

Весь этот ажиотаж по поводу чудес, всё это неуклюжее разделение на естественное и сверхъестественное берётся всего-навсего из того, что эти мои (или чьи-то) повторяемости не разделяются другими. Вернее сказать, мы мало что знаем об этих повторяемостях у других: люди зачастую так же невнимательны к себе, как наш Основоположник Заката, и не замечают происходящих с ними чудес. И ещё реже они их описывают, то есть доносят до нас (других для этих других), делая таким образом объективными. Ведь всё дело, скажут, в этой сáмой объективности: что произошло с тобой, не происходит со всеми, значит, это не «естественно». Но мы не знаем, что происходит со всеми, они почти не говорят об этом, у них, как правило, нет для этого голоса и/или языка. Долгое время таким голосом и языком была церковь или местные культы, которые монопололизировали это говорение, однако крайне редко религия (здесь буквальная форма слова religio — «связываю» — обнаруживает тюремный смысл: «связываю» индивидов чуждыми им языками и голосами, словно путами) отражала то, что происходит с индивидом. Тех, у кого отражала, называли святыми или шаманами. Святой или шаман — это просто-напросто оказавшийся в нужное время в нужном месте, а место и время тогда были чётко регламентированы — фактически захвачены жрецами, подбиравшими их под свои привычки и способности. Нерегулярность чуда — это нерегулярность пространственно-временных структур для чуда, в которых может быть дано равное право другим голосам и языкам. Если все заговорят голосами жрецов или хотя бы поэтов, чудо сделается регулярным и объективным, неотличимым от так называемых законов природы — (подлинно) каким угодно действием.

Впрочем, можно даже не дожидаться этой антиплатоновской утопии, где правят не мудрецы, а бесноватые, излечивающие друг друга без всяких врачей или спасителей, одним своим соприсутствием. Можно принять это как урок для себя: не заботься о средствах, но сделай цель своим главным средством. (Пусть идиоты скажут, что я предлагаю какой угодно целью оправдывать какие угодно средства, на это я отвечу им, что это применимо исключительно к тем, кто саму эту имморальную максиму сделал своей целью.) Я говорю об уроке именно для себя, потому что многие истолковали побочные результаты эксперимента по-своему, не так оптимистично, как я. Для них это означало, что люди никогда не станут богами, что мы, смертные, никогда не поймём, что́ есть какое угодно бога, и прочее. Но я-то говорю о том, что какое угодно какое угодно (или какое угодно какое угодно) предшествует разделению на смертных и бессмертных, и в этом заключается спасение для тех и для других.

Да, я втайне поддерживаю богозащитные организации, в том числе лайками и донатами, и полагаю, что боги (тоже) должны быть спасены. Здесь мы с настоятелем расходимся: он ненавидит их всей своей олдскульной просветительской ненавистью и желает им вечного заточения. Основоположнику Заката так и не подарили бесконечный генератор δ — к счастью, он не сильно расстроился. Иногда я захожу к нему в изолятор и несу ему это в горсти, но оставаться с ним наедине небезопасно. Боги, как и прежде, как и всегда, ненавидят людей, и если мы освободим их сейчас, после всего того, что мы с ними сделали, долго мы не протянем. Стремление к эмансипации богов самоубийственно — может быть, это мне в нём и нравится.